Альбер М. - Капитализм против капитализма

Этой книге, опубликованной в 1967 г., предстояло стать бестселлером во всем мире.
Целью книги было возбудить интерес общественности к растущему могуществу американской экономической системы. Тогда эта идея была новой; не забудем, что с начала шестидесятых страны Общего рынка шли от успеха к успеху, подобно тому как впоследствии Драконы и вновь возникшие рынки.
В начале девяностых мы уже больше не говорили об американском вызове но с большой готовностью рассуждали об американском упадке. Журнал Fortune опубликовал длинную статью с поразительным заглавием Тенденция к исчезновению марки „Сделано в Америке".
Именно тогда Рокфеллер-центр, символ Нью-Йорка был куплен японцами, а Массачусетский институт технологии (МІТ) представил свой знаменитый отчет Made in America , в котором содержался пессимистический анализ причин значительного промышленного упадка в США.
Авторы отчета особо подчеркивали конец американского технологического господства и нехватку квалифицированных работников как физического, так и умственного труда, по сравнению с японскими и европейскими конкурентами. Тогда же, в 1991 г., в своей книге Капитализм против капитализма я развил идею о двойном превосходстве рейнской модели над моделью англосаксонской. Она, как показывает сравнение затрат на заработную плату, более эффективна в экономическом отношении и более справедлива в социальном плане благодаря лучшей организации системы социальной защиты.
Однако я предвидел, что, невзирая на это, так же, как плохие деньги вытесняют хорошие, так и плохой капитализм должен одержать верх над хорошим. Но в то время я и представить себе не мог, какой поразительно крутой поворот произведет в Европе, а именно в рейнских странах, сенсационный триумф американской экономики это был новый американский вызов.
Символом реакции Германии на столь крутой поворот явилось знаменательное событие, произошедшее 15 июня 1996 г.; возможно, это самая важная дата после воссоединения. Выла суббота накануне полуфинала кубка Европы по футболу; германская команда играла против английской. В этот день 300 000 человек вышли на демонстрацию на улицы Бонна. Это была самая крупная профсоюзная акция с 1945 г. Но, возможно, впервые в истории это была демонстрация средних классов под необычным лозунгом, который сам по себе символизировал второй раунд борьбы капитализма против капитализма'. Нет американизации германского общества!
В течение более полувека американский образ жизни был мечтой всего мира, и особенно Федеративной Республики Германии. И вот он был отвергнут.
В то же время дата 15 июня 1996 г. обозначила начало нового разделения Германии, на этот раз не географического, а социального, политического и даже философского. Начались мощные дебаты о будущем социально-рыночной экономики, т. е. о возможности сохранения рейнской модели.
Разумеется, и я указывал на это, спад развития рейнской модели можно было предвидеть.
Я даже посвятил этому вопросу отдельную главу в книге Капитализм против капитализма. Однако я предполагал, что этот спад будет постепенным и медленным, а на самом деле все изменилось за несколько месяцев.
Действительно, 23 января 1996 г., как раз за пять месяцев до демонстрации в Бонне, канцлер Коль и лидеры Союза предпринимателей и профсоюзов приняли Пакт о занятости работников, представленный как единая инициатива в Европе и как доказательство того, что рейнская модель останется эталоном для XXI столетия. Необыкновенное беспокойство вылилось в огромную демонстрацию в Бонне 15 июня 1996 г. и напомнило всем, до какой степени серьезна угроза, проникшая в самые корни этой модели.
Почему? И почему так быстро? Возможно, это произошло в результате соединения двух совершенно новых для Германии явлений. Во-первых, кризис безработицы явление совершенно неприемлемое для страны, пережившей нацизм.
Германская аллергия на безработицу чрезвычайно усилила успех Соединенных Штатов в этой области и способствовала укреплению общего признания неоамериканской модели. Во-вторых, этот кризис породил в обществе духовную разобщенность и привел к возникновению глубоких противоречий, что особенно тревожно, поскольку новая Германия создавалась на основе общественного согласия и созидательных компромиссов.
Можно ли на этом основании сделать вывод, что рейнская модель мертва? Можно ли сказать, что только одна модель капитализма, а именно неоамериканская, будет в XXI столетии доминировать во всем мире?
Прежде чем прийти к такому узко детерминистскому выводу, полезно осознать всемирное значение ценностей, лежащих в основе рейнской модели. Ценности эти всегда сочетали в себе экономическую эффективность, общественную солидарность и дух всеобщего единства.
Я думаю, что германская модель заслуживает того, чтобы о ней знали, особенно в России, потому что Россия, встающая сегодня на путь экономического развития, несет в глубине своей культуры подлинное стремление к всеобщей солидарности.

Введение

Сегодня впервые в истории капитализм по-настоящему победил и победил на всех фронтах. Это вопрос решенный.
Возможно, это самый важный вопрос века.
Капитализм одержал победу на трех фронтах.
Первая битва разыгралась в Англии при Маргарет Тэтчер и в США при президенте Рейгане. Это была внутренняя борьба против государственного интервенционизма, засорявшего капитализм.
Дочь бакалейщика и бывший актер вместе осуществили революцию консерваторов в экономической политике, революцию за минимальное государство. Наиболее очевидный принцип этой революции: меньше налогов на богатых; если богатые, начиная с капиталистов, будут платить меньше налогов, то это приведет к более значительному росту экономики, и все от этого только выиграют. В 1981 г. в США максимальный подоходный налог на одного гражданина, взимаемый федеральным правительством, достигал 75%, в 1989 г. максимальная процентная ставка налогообложения снизилась до 33%.
В Соединенном Королевстве при лейбористском правительстве ставка налогообложения с дохода на капитал достигла 98%. При Маргарет Тэтчер максимальная ставка снизилась до 40%. Никогда еще финансовая реформа не была столь популярной во всем мире. В десятках стран она изменила смысл исторических взаимоотношений между Государством и гражданином.
В течение двух веков налоговое бремя неуклонно росло, особенно в развитых странах. Сегодня такой ход событий опрокинут, и мы, напротив, видим, что мировой курс направлен на облегчение налогообложения.
Это настоящая революция.
Вторая победа капитализма тем более блестяща, что она была одновременно фронтальной, тотальной и была одержана без боя. В течение века капитализм находился в конфронтации с коммунизмом.
В течение почти полувека эта конфронтация, развернувшаяся прежде всего между США и СССР, доминировала в международных отношениях. 9 ноября 1989 г. молодые немцы Восточной Германии, осмелившиеся разрушить Берлинскую стену, явились выразителями чаяний трехсот миллионов обманутых жителей коммунистических стран Востока, лишенных свободы и супермаркетов, т. е. капитализма.
Что касается третьей победы, то оказалось достаточно одной битвы в течение ста часов на южном фланге Ирака, чтобы победить со счетом тысяча к одному. Прежде всего это победа силы и права, победа США, при поддержке двадцати восьми стран (из которых восемь мусульманские), одобренная в ООН даже СССР и коммунистическим Китаем. Это также победа капитализма над иллюзиями населения, лишенного экономического развития угнетающими его диктатурами.
Можно побиться об заклад, что отныне жребий брошен: рано или поздно толпы, обманутые Саддамом Хусейном, ступят на тот же путь, что и коммунистические массы, к капитализму.
*
Победа капитализма представляет в новом свете экономическую историю. Она в корне преобразует географию.
Как только слепота, сибирская ночь коммунизма, рассеялась, в свете реальности все наше прошлое разделилось на два непримиримо противоположных периода.
До капитализма, в течение всей своей истории, весь мир, все страны, включая самые блестящие цивилизации, были похожи на то, что теперь называют третьим миром. Это был мир, где люди рождались естественно, биологически, и умирали в среднем до тридцати лет, становясь жертвами периодически повторяющихся голодных лет, эпидемий, связанных с недоеданием, и стародавнего угнетения властью, почитающейся священной.
Франция, да, даже Франция, при ее столь богатом сельском хозяйстве, страдала от настоящего голода до кануна революции 1848 года.
Это был мир нищеты, предыстория экономики.
В течение почти трех веков историческая функция капитализма заключалась в наступлении на нищету, голод и мучительное угнетение. Революция началась в странах иудео-христианской традиции и ускоренно, в течение одного века, распространилась на страны Дальнего Востока.
Везде она была основана все на той же триединой базе: капитализм, т. е. свободное установление цен на рынке и свободное владение средствами производства (я не даю другого определения, так как эти две строчки, по моему мнению, выражают основное); права человека и начала свободы совести; постепенная эволюция в сторону разделения властей и демократии.
После прежних времен постоянной нищеты новое время, время экономического развития, еще только начинается. Сквозь тройную историческую победу капитализма вырисовываются, более того, выступают в чеканных формах два новых измерения экономической географии мира.
В первую очередь проблема обеспечения нефтью, кислородом нашей экономической жизни, проблема, висевшая около двадцати лет над нашими головами как дамоклов меч, отныне физически решена надолго. Вопрос теперь заключается не в том, чтобы знать, будет ли у нас достаточно нефти, а в том, по какой цене мы будем ее иметь и не выбрасываем ли мы ее в слишком больших количествах в атмосферу.
Новая энергетическая география будет не столько географией нефтяных скважин, сколько географией альтернативных энергий и средств борьбы с загрязнением окружающей среды.
Значительно более важным с окончанием холодной войны является исчезновение смысла и даже самого понятия третьего мира. До тех пор пока коммунизм осмеливался бросать вызов капитализму на его собственной территории, т. е. на территории экономической эффективности, можно было, делая вид, что в это веришь, сохранять триаду: капиталистические страны коммунистические страны третий мир.
Не будем забывать, что Хрущев никого не удивил, заявив в I960 г. с трибуны Объединенных Наций, что в двухтысячном году советская экономика догонит экономику США1 До недавнего времени в сотнях университетов во всем мире продолжали преподавать подобные нелепости.
Теперь, когда маски сброшены и каждый может констатировать плачевную отсталость коммунистических экономик, следует, очевидно, поместить их в ту же категорию, что и другие слаборазвитые экономики. Таким образом, триада уступает место простой оппозиции: с одной стороны развитые или быстро развивающиеся страны, которые все являются странами капиталистическими; с другой слаборазвитые, т. е. бедные страны.
Выражение третий мир не имеет больше смысла.
Разумеется, недостаточно установить капитализм в какой-либо стране, чтобы направить ее на путь экономического развития; нужно еще установить там минимум порядка, т. е. создать эффективное и некоррумпированное Государство. Разумеется, бедные есть, и даже иногда наблюдается рост их числа в некоторых наиболее передовых капиталистических странах, в частности в США.
Отметим, однако, мимоходом такую деталь: тучность является национальной проблемой здоровья в США, но тучными там являются бедняки.
Вот список развитых или быстро развивающихся капиталистических стран:
Северная Америка, включая Мексику и Чили, которая стала сильной страной, ступив на новый путь развития;
страны Западной Европы, относящиеся к ЕЭС (Европейское экономическое сообщество) или к ЕАСТ (Европейская ассоциация свободной торговли);
Япония и новые индустриальные страны Азии: Таиланд, Южная Корея и другие драконы Тайвань, Гонконг и Сингапур.
И это все.
Конечно, этот список вызовет массу возражений, например:
Почему бы не поместить Саудовскую Аравию и Объединенные Эмираты в список развитых капиталистических стран, поскольку они так богаты? Потому, что их богатство добыто не на рынках, а выкачано из земли.
Это, впрочем, до сих пор не заставило их подчиниться демократическим порядкам и осуществить разделение властей.
Зачем противопоставлять Мексику остальной Латинской Америке? Затем, что Мексика отделилась несколько лет назад от Латинской Америки, открыв свою экономику внешним обменам, доведя дело даже до заключения договора о свободной торговле с США. Чили также отрывается от Латинской Америки, подчинив свою экономику законам рынка.
Но в других латиноамериканских странах богатства зачастую создаются вне капиталистических правил игры, так как они не подчинены конкуренции и рыночной экономике. В результате эти страны по-прежнему находятся под гнетом инфляции и слабого развития.
Почему бы не сохранить в этом списке Южную Африку? Дело в том, что отныне на фоне демократии там возник вместо социального апартеида настоящий экономический апартеид.
Но мы недостаточно знаем Африку; на этом континенте несчастий находится страна, которая в течение нескольких лет предпринимает попытку навести мост между Северной Африкой и Южной Европой, это Марокко.
Удивительная упрощенность для мира, который как бы обречен на всевозрастающую сложность! Новая экономическая география предстала как простейшая бинарная система.
Не является ли недопустимым это манихейство, тем более что гегемония (вернее, монопольное положение, которым пользуется сегодня капитализм как система) абсолютно противоположна его природе?
Действительно, рынок, т. е. конкуренция, мы это уже неоднократно говорили, первооснова капитализма. Однако теперь капитализм стал столь сильным и торжествующим, что не имеет больше конкурентов.
Поскольку победа капитализма стала полной, он утратил свое зеркало и возможность самооценки. Ни демократия, ни либерализм, ни капитализм не знают опыта монополии.
Как управлять тем, что не оспаривается?
Но не будем выдвигать гипотез, лучше рассмотрим конкретные ответы, полученные в различных капиталистических странах на точно поставленные вопросы. Я выбрал, возможно произвольно, десять вопросов, особенно интересных правдивостью данных на них ответов и отличающихся прежде всего тем, что в каждом из них видна неоднородность капитализма, его разделенность на две большие противоборствующие модели: капитализм против капитализма.
1. Иммиграция
Иммиграция, возможно, станет самой больной темой для политических дебатов XXI века в большинстве развитых стран. Эта тема особенно интересует капитализм, так как рабочие руки иммигрантов почти всегда обходятся дешевле, чем национальная рабочая сила той же производительности. Вероятно, этим объясняется факт, что США после длительно практикуемой рестриктивной политики квот являются теперь страной, все более и более открытой для иммиграции, особенно из Латинской Америки. Закон, изданный в 1986 г., позволил легализовать положение трех миллионов подпольных иммигрантов, а закон 1990 г. предусматривает увеличение в 1995 г. легальной иммиграции с 470 000 до 700 000 человек в год.
И это в то время, когда интеграционные механизмы плавильного котла уступили место неотрибализации аллогенных групп, которые значительно меньше стремятся к тому, чтобы стать истинными американцами, чем к укреплению своей культурной самобытности.
Почему капиталистическая Япония остается столь закрытой страной? Демографическая плотность является основным, но не единственным фактором.
Плохое отношение в этой стране к иммигрировавшим корейцам и филиппинцам было бы немыслимо в США так же, как в Японии было бы немыслимо исследование, согласно результатам которого каждый второй американец пожелал, чтобы руководитель комитета начальников штабов генерал Колин Пауэлл, черный, стал вице-президентом.
По примеру США Англия предоставляет статус почти полноправного гражданства индийцам и пакистанцам, въехавшим в страну в качестве иммигрантов. Ничего подобного не наблюдается в Германии, где принадлежность к нации определяется происхождением и где закон 1990 г. устанавливает привилегии для поддержания культурной однородности этой страны: немцы испытывают чувство солидарности со всеми германоязычными народами, но они не могут представить себе интеграцию турецких иммигрантов.
Англосаксонская модель имеет место с одной стороны, германо-японская с другой.
2. Бедность
Часто связанная с иммиграцией, бедность один из вопросов, существенно разделяющих капиталистические страны как в определении самого понятия бедности, так и в ее структуре.
Кто такой бедняк? В большинстве обществ и в разные исторические эпохи бедный человек часто рассматривался как ни на что негодный тип, неудачник, лодырь, подозрительная личность и даже преступник.
Существует ли еще в наши дни страна, о которой можно сказать, что те, кому там повезло с работой, не склонны видеть в безработном, если не неисправимого лентяя, то по крайней мере индивидуума, у которого не хватило мужества приспособиться к условиям рынка труда? Во всяком случае, такое мнение преобладает в обеих наиболее мощных капиталистических странах в США и Японии.
Следовательно, ни одна их этих стран не создала и не собирается создавать системы социальной защиты, сравнимой с системами, организованными в Европе почти полвека назад, то есть в то время как доход на душу населения у нас был на две трети или на три четверти ниже соответствующего дохода на одного американца или на одного японца в наши дни.
Откуда возникла столь радикальная разница в организации обществ? Быть может, в Европе существует некая традиция рассматривать бедняка скорее как жертву, чем как виновника?
Эта проблема рассматривается многопланово, в понятие бедности входят невежество, нужда, отчаяние отдельной личности и бессилие общества.
Сможем ли мы продолжать оплачивать нашу социальную защиту? Этот вопрос встает повсюду с тех пор, как две великие капиталистические державы стали экономить на этом.
Во Франции эта проблема стоит острее, чем где-либо. ный: ничто так не способствует развитию лени и безответственности, как социальная защита, которая приучает людей к тому, что им помогают. Отметим, однако, что, несмотря на десятилетние усилия, миссис Тэтчер не смогла даже прикоснуться к национальной службе здравоохранения. Что касается японских капиталистов, то, по их мнению, социальная защита дело не государства, а предприятия, если предприятие достаточно богато, чтобы предоставить своим работникам эту защиту (чего нельзя сказать о малых и средних предприятиях).
Японский капиталист согласен финансировать даже факультативные социальные страховки.
Наоборот, в альпийской зоне, в Бенилюксе и Скандинавии социальная защита традиционно рассматривается всеми как справедливое следствие экономического прогресса, и даже более того, как установление, способствующее экономическому развитию, так как за нижним порогом бедности личность человека, лишенного поддержки, уже невосстановима. Вот почему наиболее развитые европейские страны (ФРГ, Франция, Соединенное Королевство, Нидерланды, Дания) гарантируют минимальный доход.
Кроме того, для успеха на выборах следует опираться именно на эту традицию. Однако по этому вопросу развернулись дебаты, в частности в БЭС, где социальная защита все чаще влияет на расходы национальной экономики, и следовательно, на ее конкурентоспособность.
Даже в Швеции, в силу вышеуказанных обстоятельств, знаменитая шведская модель сегодня отвергается самим социал-демократическим правительством.
И наоборот, растущая (но все еще меньшая) часть американского населения считает, что отсутствие социальной защиты становится все более и более невыносимым. В наши дни логика капитализма тем или иным путем повсюду приходит в столкновение с идеей социальной защиты.
4. Иерархия заработных плат
Она а priori считается, следуя логике капитализма, незаменимым рычагом эффективности. Если вы хотите, чтобы работники работали, платите им по их личному вкладу, и все. То же относится к найму и увольнению. Один из основных американских страховщиков стал знаменит благодаря своей Рождественской сводке. Он привел имена своих сотрудников, сопроводив их подсчетом сумм, в какие каждый из них ему обходится, и доходов, которые каждый приносит, а затем сделал соответствующие выводы.
Добавим для сентиментальных душ, что это никого не обидело. Впрочем, с наступлением англосаксонской революции консерваторов в начале восьмидесятых годов разница в доходах, имевшая в течение длительного времени в ряде развитых стран тенденцию к сокращению, (когда государственный интервенционизм и социальная защита еще рассматривались как свидетельства прогресса), начала снова расти в США, в Англии и во многих странах, последовавших англосаксонскому примеру.
Это относится и к Франции, где большинство считает, что для усиления экономической конкурентоспособности необходимо расширить шкалу доходов.
Но в других капиталистических странах, наоборот, предприятия стараются удерживать иерархию заработных плат в узких пределах. Это имеет место в Японии, где все решения принимаются коллективно, включая назначение вознаграждений, и где патриотическая преданность предприятию является более мощным мобилизующим фактором, чем зарплата.
То же самое наблюдается и в группе стран, называемых мной альпийскими (Швейцария, Австрия, Германия). Но во всех странах эта традиция начинает расшатываться.
Внутри профессии и на предприятиях молодые таланты, горя нетерпением быть оцененными надлежащим образом, вступают в настоящие конфликты со старыми шефами, которые не хотят терять свои привилегии. уменьшились с более чем 13 до 5 в США и с 7 до 3 в Великобритании.
В этой области, основной для будущего каждой страны, англосаксонская модель радикально отличается от германояпонской. В течение многих лет США и Соединенное Королевство финансируются Японией и Германией.
Почему? Потому, что в Германии и Японии в течение десятков лет размеры семейных сбережений приблизительно вдвое выше, чем в Великобритании и США.
Очевидно, что подобную разницу невозможно удержать в течение длительного периода. Наиболее опасным вызовом англосаксонскому капитализму явится необходимость убедить избирателей, что они вновь должны вернуться во времена пуританизма.
Какая задача! Эта разница в размерах накоплений, как мы увидим далее, уже сама по себе является сосредоточием наиболее глубоких причин и следствий конфликта между двумя капитализмами.
6. Что лучше: больше регулирования и чиновников для его осуществления или меньше регулирования и больше адвокатов для ведения судебных дел?
Всегда и везде преуспевающие капиталисты, создающие прибыли, восстают против регулирования. В течение почти полувека к ним не прислушивались: государственный интервенционизм понемногу разрастался повсюду, в частности в лейбористской Англии, где он вызвал к жизни и сделал популярной тэтчеровскую реакцию. С тех пор дерегулирование стало настоящим догматом веры, главным пунктом неоконсервативного кредо.
Сегодня это повод для двух типов дебатов противоположного смысла.
В Англии и в особенности в США уяснили, в частности, что причины расстройства воздушного транспорта и банкротства сберегательных касс в том, что от дерегулирования в основном выигрывают юристы. Эти адвокаты являются не представителями свободной профессии, что вполне в традиции континентальной Европы, но представляют коммерческую профессию, образуя настоящую индустрию процедуры, которая настолько распространилась, что сегодня в США адвокатов больше, чем фермеров.
Для японцев затеять процесс такое же бесчестие, как и консультироваться у психоаналитика... Немцы также, будучи людьми, понимающими, что такое дисциплина, предпочитают точные правила.
Однако юридическое право БЭС в основном базируется на идеологии дерегулирования, и парламентарии начинают протестовать против потери своих прерогатив.

Америка пятится

Исходя из данного рассуждения, Ньюэллер заключает, что Соединенные Штаты могли располагать суммой, превышающей приблизительно на пятьсот миллиардов долларов ту сумму, которую они могли извлечь из налогов, выплачиваемых американскими налогоплательщиками, и из займов, на которые подписываются американские или зарубежные вкладчики. Пятьсот миллиардов долларов это сумма, эквивалентная приблизительно тридцати одному годовому раз* меру американской публичной помощи, оказываемой третьему миру. (Сумма этой помощи доходит в действительности до шестнадцати миллиардов долларов в год.)
Эта валютная привилегия по-прежнему имеет очень большое значение, но она удваивается благодаря еще некоторым не менее важным финансовым привилегиям. Таким образом, насчитывается тысяча двести миллиардов долларов, которые циркулируют каждый день в американских финансовых сетях. Это эквивалент валового внутреннего продукта Франции. Следовательно, Америка царствует в мире денег, денег своих и чужих.
Доллар одновременно и знак, и инструмент этой власти.
Культурная гегемония выживает при всех превратностях американской истории. Более того, она неустанно усиливается, как будто процесс американизации планеты непреодолимый процесс, черпающий силу из своего собственного движения, преодолевающий, не ослабевая, локальную критику или сопротивление.
Для миллиардов людей во всем мире, и в коммунистическом Китае, может быть, больше, чем где-либо, доступ к современности идентифицируется с американским образом жизни и мышления. Эта культурная гегемония опирается по крайней мере на три фактора: язык, университеты и средства массовой информации.
Что касается языка, то это очевидно. Английский язык почти универсальный эсперанто, во всем мире им пользуются не только туристы, но и ученые, и деловые люди.
Никакой продукт в мире не пользуется таким спросом, как английский американский язык, язык империи...
Для населения Квебека, например, самым несносным является желание новых иммигрантов, приезжают ли они из Латинской Америки или из Азии, изучать только американский вариант английского языка и ничего другого. Точнее, отныне в области бизнеса и технологии существует универсальный язык, который не только использует английский, но заимствует свое содержание из понятий, разработанных в американских университетах.
Это совокупность ценностей, привычек, образа мыслей, которые непрерывно распространяются по всей планете.
Второй инструмент культурной гегемонии, несомненно, наиболее мощный. Он исходит из почти универсального влияния американской системы высшего образования. Именно богатые и престижные американские университеты (Гарвард, Стэнфорд, Уортон, Беркли, Йель, UCLA®...) привлекают лучших студентов со всей Земли.
Качество преподавания, их средства и блеск таковы, что сюда собирается международная элита. Это не только лестно для американского самолюбия, это дает сказочный долгосрочный эффект. Америка действительно может распространять на самом высоком уровне свою культуру, свои ценности, свои методы, пропагандировать которые будут бывшие студенты Стэнфорда или Беркли, возвратившись домой. Большинство руководителей предприятий стран Латинской Америки получило образование в этих университетах, и их. влияние начинает положительно сказываться на экономическом развитии некоторых из этих стран.
Лучшие примеры тому Мексика и Чили.
Молодые европейские кадры мечтают о волшебном патроне, который откроет им двери лучших предприятий. В области преподавания экономики Америка пользуется почти полной монополией. В результате международная экономическая культура просто не знает ничего, что не было бы американским.
Таким образом, немецкая социально-рыночная экономика почти неизвестна руководителям экономики, а широкой публике во всем мире и подавно.
Несомненно, эта культурная привилегия в мировых масштабах приносит Америке большую пользу, чем можно было бы представить. Она доставляет Америке преимущества, сравнимые с теми, что имела Англия в XIX веке благодаря своим полезным ископаемым.
® University of California (Los-Angeles).
Дополнительным инструментом культурной гегемонии являются средства массовой информации. Это наиболее известный, наглядный и наиболее критикуемый из всех векторов американизации. Не будем продолжать бесконечный спор, затеваемый периодически, и не только во Франции, защитниками национальной культуры, которой угрожает американская субкультура.
Напомним очевидный факт: в области телевидения или кино американская киноиндустрия и американские модели просто навязаны всему миру. Иногда это к лучшему, иногда к худшему, но всегда на пользу Америке. В этой области профессионализм и массовое производство позволяют Соединенным Штатом продавать свою продукцию почти на всех рынках.
Проникновение законов рынка в области культурной индустрии, а именно приватизация телевизионных каналов, естественно, на руку американцам. Действительно, во многих странах частные группы вещания больше нуждаются в немедленной доходности, чем бывшие государственные монополии.
Американские сериалы, продаваемые в семьвосемь раз дешевле, чем национальная продукция, при том же времени вещания, всегда имеют блестящее будущее. Не говоря уже о развлекательных передачах, играх и бесчисленных телевизионных конкурсах, производимых (и непокупаемых) на основе неоамериканской модели национальными телевидениями.
Америка возвращается!
*
Но уходила ли она когда-либо в действительности? Вся двусмысленность заключается в этом, двусмысленность, объясняющая большинство нелепостей, ложных интерпретаций и иллюзий относительно рейганизма.
Правда, в 1980 г. Америка испытывала относительный спад и была вынуждена отступить. Но основы ее могущества, преимущества, завоеванные прежде всего гением американского народа, привилегии, предоставленные затем историей, всегда оставались. Таким образом, все немного поспешили приписать Рейгану и рейга-низму экономические успехи, которыми Америка была иногда больше обязана собственному положению, чем значимости своих руководителей или правильности их политики.
Необыкновенный оптический обман!
Живя своими достижениями, чаще всего в кредит, пользуясь унаследованными привилегиями и давним культурным превосходством, Соединенные Штаты могли без труда договориться совершить поворот в годы правления Рейгана, в то время как создавалось впечатление, что они заново, ценой больших усилий наращивают мускулатуру.
Л остальной мир, оглушенный, недоверчивый или завистливый, всенародно проголосовал за этот фокус, воображая, что речь шла о чудодейственном рецепте. Чудо?
Чудодейственный рейганизм? На самом деле вопрос заключался в том, извлекли ли американцы при Рейгане наибольшую пользу из своего наследства, заставили ли они его по-прежнему плодоносить? Опыт последнего десятилетия, рассматриваемый с точки зрения вынужденного отступления, не слишком убедителен.
Можно даже утверждать, что американцы растратили часть наследства и что рейгановское обновление больше всего напоминало последние огни угасающих империй, огни, которым рукоплескали зрители со стороны, обманутые иллюзией могущества и могуществом иллюзии.
Через десять лет после возвращения славы иллюминационные огни Америки стали угасать. Оптимистический мир Микки Мауса, космического челнока и звездных войн больше не является эльдорадо, хотя он многим еще кажется таковым.
За декорациями и ослепительными огнями отныне скрывается совсем иная реальность.

2. Америка пятится

Что поражает сегодня человека, посетившего большой американский город, расположенный вблизи великолепия самой красивой в мире природы, что видит он совсем рядом с самыми престижными деловыми центрами? Грязь, ржавчину, отбросы, деградацию всех видов.
Пешеходы должны проходить под нагромождениями из рифленого железа, которые вовсе не являются строительными лесами, а просто защищают от падения камней с фасадов зданий. Где это? Не в Праге, где к этому привыкли в течение сорока лет, а в Нью-Йорке, да, в городе Нъю-Йорке\
Деградация пожалуй, самое подходящее слово. Новая Америка, приходящая в упадок физически, вот что поражает с первого взгляда.
Но, присмотревшись поближе, мы обнаруживаем также приметы и общественного упадка.
Как случилось, что из всех развитых стран Америка стала первой по количеству преступлений и распространению наркотиков и последней по проведению вакцинаций и проценту населения, участвующего в выборах?
Как это понять? Как объяснить? Как и каждый, я чувствую настоятельную необходимость ответить на эти ошеломляющие вопросы.
Но прежде всего нужно посмотреть и сравнить.
Деградация больших американских городов? Обе столицы почти разваливаются.
В конце 1990 г. городу Вашингтону не хватало 200 миллионов долларов, чтобы залатать дыру в бюджете, Вашингтону, бывший мэр которого, Мэрион Барри, был приговорен в августе к шести месяцам тюрьмы за хранение и употребление наркотиков. Новый мэр Нью-Йорка, почтенный Дэвид Динкинс, был вынужден с целью сокращения огромного бюджетного дефицита города уволить начиная с лета 1991 г. 30 000 муниципальных служащих, в том числе 4 000 преподавателей, т. е. 10% от числа постоянных кадров.
Он должен был нанести оскорбление божественной душе римского императора Веспасиана, закрыв все общественные туалеты; он закрыл также все центры лечения наркоманов (в то время как Нью-Йорк насчитывает более 500 000 токсикоманов на 7 миллионов жителей) и большую часть приютов для 80 000 бездомных. И это не говоря уже о зоосаде в Центральном парке и о тридцати муниципальных бассейнах, не считая уменьшения на треть городского освещения, при непрестанно растущей преступности, и приостановления на год программы утилизации отходов домашнего хозяйства.
Почти все американские города находятся в аналогичном положении.
И еще: плохо содержащиеся аэропорты; облупившиеся кварталы Бронкса и Южного Далласа, где выставлена словно напоказ умопомрачительная нищета; новые бездомные в Сан-Франциско, которые, несмотря на постоянную занятость на работе, не в состоянии все больше (а спекуляция недвижимостью обязывает) платить за жилье и живут в своих машинах; большие города (города не очень подходящее слово, Герберт Уэллс уже назвал их uncities не-города), такие как Хьюстон, Вашингтон или Лос-Анжелес, разлагающиеся под влиянием войны крэка (производное от кокаина) и роста преступности; вновь, как в шестидесятые, бурлящие черные гетто. Черные платят по счету рейгановского правления, провозгласил знаменитый кинорежиссер Спайк Ли, движение за гражданские права в целом уничтожено.
Американская преступность, особенно преступность чернокожих, возросла до головокружительных размеров. В Нью-Йорке каждый день регистрируется пять убийств, но можно насчитать десяток городов, где число убийств еще больше.
Новый мэр Вашингтона госпожа Шарон Пратт Диксон, приступив к своим обязанностям, могла бы констатировать, что город, где совершено 483 убийства за 1990 год, три года подряд побивает свой собственный рекорд. Только в 1989 г. по всей стране было зарегистрировано 21 000 убийств (на 1990 г. предвиделось 23 000).
Сегодня более одного миллиона американских граждан находятся в тюрьме и более трех миллионов под судебным контролем.
За десять лет уголовное население Америки более чем удвоилось, превосходя теперь на 30% рекордный уровень Южной Африки (4.26% против 3.33%). Какое слово следовало бы выдумать, чтобы назвать этот гулаг?
Что же случилось с Америкой?
Перейдем к другому вопросу. Несмотря на то что многонациональные компании США продолжают вкладывать капиталы во всем мире, можно с полным основанием воскликнуть: Какие перемены за двадцать лет, со времени „американского вызова"! Сколько символов американского могущества перешло сегодня в руки иностранцев! Рокфеллер-центр, MCA и СВС принадлежат японцам.
Компания UNIROYAL перешла под контроль фирмы Michelirt. Двумя самыми крупными (почти единственными) фирмами по производству телевизоров в США владеют голландцы и французы. NASA национальное управление по аэронавтике и исследованию космического пространства и ее челночный воздушно-космический летательный аппарат, еще вчера запущенный Джоном Фицджеральдом Кеннеди, являющийся символом сказочного приключения, новым рубежом, испытывает одну неприятность за другой.
Вспомним баснословно дорогой легендарный космический телескоп Хабл, запущенный 24 апреля 1990 г., который оказался вследствие недоработок конструкторов близоруким и неремонтируемым.
В наши дни в аэропортах учащаются случаи захватов самолетов, утери или хищения багажа. Что касается щедрых золотых мальчиков периода правления Рейгана, то эти финансово сверходаренные молодые люди, напялившие на себя костюмы по 2000 долларов и способные составить состояние за три месяца, оказались банкротами или попали в тюрьму. Самый большой крах за все времена потерпели сотни сберегательных банков, участвовавших в beaux jours обезумевшей биржи; они оставили такую дыру, которую трудно вычислить. Никто не знает, не достигла ли она 500 миллиардов долларов, что эквивалентно по меньшей мере 10 000 франков на каждого американца; это сумма, которую должны выплатить все налогоплательщики.
Что же случилось с Америкой?
В своей книге Возникновение и упадок великих держав* (.Naissance et Diclin des grandes puissances. Random House. 1988; Payot.
1990) историк Пол Кеннеди пишет не колеблясь, что Соединенные Штаты, как империя Габсбургов в Х?Ш веке или Англия в конце XIX века, вошли в фазу исторического упадка.
Исторический упадок? Быть может, это преувеличение? Во всяком случае дебаты открыты. Политолог Джозеф С. Най мл. в книгах Призванные к лидерству и Изменчивая природа американского могущества (Bound to Lead. The Changing Nature of American Power.
Basic Books. 1990) высказывает мнение, противоположное мнению Пола Кеннеди:
Соединенные Штаты являются единственной страной, удерживающей сильную позицию во всех областях (военной, экономической, технической, природных ресурсов...);
они особенно доминируют в космосе, средствах связи, культуре и научном языке: где японские Нобели?
тем не менее, не вызывает ли тревогу констатация того факта, что на Западе тезис об упадке применяется лучшими умами, иногда антикоммунистическими, больше к Соединенным Штатам, чем к Советскому Союзу? (Здесь, естественно, соотечественник Сартра чувствует себя немного не на месте!)
Однако Най выделяет общий элемент, характерный для любого упадка. Это неспособность правительств справиться с государственными дефицитами, т. е. неспособность заставить принять необходимость увеличения налогов.
В настоящий момент все происходит так, как если бы привилегии, которые США унаследовали, были эквивалентны в умах американских граждан постоянному освобождению от налогов.
Если отныне существует что-то, в чем трудно убедить американцев, то это необходимость увеличения налогов. Не забывайте урока Уолтера Мондейла, кандидата от демократической партии, который в 1984 г. не смог удержаться и дал понять, что, быть может, придется однажды увеличить налоги.
Он потерпел поражение в сорока пяти штатах из пятидесяти.
Впрочем, Билл Клинтон повторил этот урок, пообещав избирателям не повышать налогов. Известно, что стало через два месяца после его избрания с этим прекрасным обещанием.
Несомненно, мираж снова обманул граждан-налогоплатель-щиков.
Лично я склоняюсь к мысли, что граница, которая отделяет страну, находящуюся в стадии прогресса, от страны, находящейся в упадке, это в большой степени, с одной стороны, предпочтение, отдаваемое строительству будущего, с другой стремление получить удовольствие от настоящего. Это предпочтение измеряется размерами налога, займа и процента прибыли.
Как бы то ни было, наблюдается ли исторический упадок или нет, но некоторое расстройство в американской экономике имеет место, причем до такой степени, что мрачные, стоические или ободряющие размышления на тему американского упадка стали, по мнению экономиста Бернарда Кейза, процветающей индустрией. Кроме того, книги, сюжет которых построен на апокалиптических предсказаниях, стали отныне в США такими же бестселлерами, как и в Москве!
Адвокаты, специализирующиеся на банкротствах, никогда так много не работали.
Что до недавнего расширения наркотического бедствия, которому способствовало появление так называемого крэка (очень дешевое наркотическое средство, производное от кокаина), то оно просто ошеломляет. Весной 1988 г. тщательно проведенный опрос показал, что 23 миллиона американцев принимали наркотики в предшествующие тридцать дней. Из них б миллионов пристрастились к кокаину, а 500 000 к героину.
Среди учащихся колледжей и школьников каждый второй курил марихуану и каждый седьмой нюхал кокаин. В том же году Национальный комитет по выявлению потребителей наркотиков оценивал в 22 миллиарда долларов розничную продажу одного только кокаина в Северной Америке и, частично, в Европе. В объемистом исследовании, опубликованном 9 января 1991 г., Международная организация по контролю за потреблением наркотиков, относящаяся к ООН (с резиденцией в Вене), оценивает в 60 миллиардов долларов в год (в шесть раз больше, чем в 1984 г.) социально-экономическую стоимость злоупотребления наркотическими средствами в Соединенных Штатах.
Правда, в том же отчете говорится, что потребление наркотиков в США, возможно, начало снижаться. Президент Буш поздравил себя с эффективностью принятых очень жестких мер. Но цифры остаются высокими.
Кроме того, в отчете указывается, что потребление метамфетаминов растет. Все эти исследования говорят о неблагополучии в экономической и общественной жизни Америки.
Это неблагополучие касается не только отдельных индивидуумов, увязших в разного рода страхах: незащищенности от наркотиков, безработицы, долгов и в расовой ненависти. Оно захватило страну в целом, Америка видит, как рассыпается американская мечта, великая американская мечта, ведущая людей вперед со времен пилигримов Мэйфлоуэра. Плавильный котел, где должны были расплавиться и ассимилироваться иммигранты, прибывшие со всего света, всего лишь далекое воспоминание.
Америка восьмидесятых стоит на пути, который мы выше уже назвали неотрибали-зацией (стремление сохранить национальные обычаи). Одним словом, разные общины, далекие от ассимиляции, отгораживаются баррикадами от американцев-старожилов, замыкаясь в своих национальных особенностях, языке, культуре.
Впрочем, отныне все стремятся забаррикадироваться. Когда я впервые приехал в Америку в I960 г., я был поражен, обнаружив, что двери домов никогда не запирались на ключ, даже если люди уезжали в отпуск на две недели. Это было не нужно, даже в городах практически не было грабежей.
В последний раз я ужинал в Нью-Йорке в большом жилом доме, выходящем окнами на Центральный парк; в этом доме за охрану 75 квартир жильцы платят двадцати сторожам, которые несут дежурство круглосуточно в четыре смены, по пять человек в каждой смене. Таковы грубые, удивляющие, беспокоящие картины, рассказы о которых привозит домой каждый из путешествия через Атлантику.
Остается попытаться понять, что же в действительности произошло за десять лет, что скрывается за ослепляющими огнями юпитеров эры Рейгана.
Америка, расколотая надвое
В раздробленном американском обществе под пером журналистов, социологов или криминалистов возникает новое понятие: дуализм. До сих пор этим понятием пользовались только наблюдатели третьего мира, описывая некоторые общества, такие как бразильское или южно-африканское. Дуализм это раскол, сегрегация, экономический апартеид, действующий в обществе окончательно и жестоко на двух скоростях, в обществе, где разные категории населения живут в действительности на двух разных планетах, отдаляющихся понемногу друг от друга с каждым годом.
Дуализм стал общим явлением в Соединенных Штатах именно в результате ультралиберальной политики Рейгана дуализм между богатыми и бедными, но также и между большими университетами и разрушенной системой школьного обучения; между ультрасовременными клиниками и больницами с их устарелым оснащением; промышленный дуализм, где ведущие отрасли промышленности, чаще всего связанные с оборонным бюджетом и ставящие Соединенные Штаты в первый ряд индустриально развитых стран, контрастируют с другими, все более отстающими секторами промышленности.
Наиболее важным результатом рейгановского либерализма, вероятно, Является увеличение разрыва между бедными и богатыми. Это претенциозно называлось ценой, которую надо заплатить, чтобы укрепить Америку. Слишком высокая цена за ничтожный экономический результат.
Несмотря на оживление производства и в противоположность тому, на что надеялись теоретики экономики предложения, число бедных за последние десять лет не уменьшилось, а наоборот, несколько возросло, в то время как число миллионеров (в долларах) утроилось.
Доход сорока миллионов самых бедных американцев за десять лет уменьшился на 10%. Если бедными считать тех, чей доход наполовину меньше среднего национального дохода, то можно сделать вывод, что отныне американское население насчитывает 17% бедных по сравнению с 5% в ФРГ и скандинавских странах, 8% в Швейцарии и 12 в Великобритании. Некоторые эксперты, оспаривающие этот метод подсчета, полагают даже, что в действительности бедняки составляют 20% американского населения. Это рекорд для промышленно развитой страны.
Кроме того, учтено ли в этих статистических данных все растущее число многочисленных подпольных иммигрантов, особенно в Калифорнии?
Более исчерпывающее исследование на основании официальных цифр Бюджетного Бюро Конгресса, опубликованное в 1989 г., дает возможность сделать следующие выводы: За десятилетие, считая с 1980 г., пропасть между богатыми и бедными американцами до такой степени увеличилась, что 2.5 миллиона богатых получат в 1990 г. практически ту же чистую массу доходов, что и 100 миллионов, находящихся на нижней ступени лестницы.
В этих условиях неудивительно, что повсюду в Америке все чаще наблюдаются картины, достойные некоторых республик южного полушария: минибидонвили, соседствующие с роскошными виллами; вереницы безработных на тротуарах в двух шагах от магазинов, бесстыдно выставивших напоказ предметы роскоши; бездомные, гранящие мостовые среди развороченных мусорных баков и грязной бумаги.
Наряду с этим средний класс, знаменитый middle class*, который был гордостью Америки и главным фактором ее стабильности, уменьшается в численности из года в год. Возникает новая социальная география: с одной стороны, еще более обедневшие бедные, с другой еще более разбогатевшие богачи.
Что случилось с Америкой?

ис. 1. Неравенство в распределении семейных доходов с 1947 по 1986 г. (коэффициент Джини1)
1 Коэффициент Джини от 0 до 1 измеряет неравенство распределения доходов в обществе. При теоретическом нулевом значении коэффициента Джини распределение доходов совершенно равномерно; рост коэффициента Джини соответствует большему неравенству распределения доходов.
Источник: Бюро переписи США.
Дуализм, естественно, влечет за собой усиление социальной напряженности и анархическую, возникающую в отдельных местах, классовую борьбу, о которой там, в Москве, дипломированная советская молодежь, недавно обращенная в рейгановский либерализм, не имеет ни малейшего представления. Богатые американцы жалуются на растущую незащищенность больших городов и на деградацию окружающей среды, которая уже ipso facto (сама по себе) приводит к увеличению числа бедняков.
Поэтому охранные общества, частные полиции, телохранители представляют один из немногих быстро развивающихся секторов, в то время как торговля огнестрельным оружием побивает все рекорды. Ожесточенное, обеспокоенное, американское общество вооружается до зубов. При опросе, проведенном в 1990 г. еженедельником Time в Нью-Йорке, 60% опрошенных признались, что они все время или часто с тревогой думают о возможности стать жертвой преступления, 26% думают об этом редко. В этом же опросе 68% отвечают, что качество жизни стало хуже по сравнению с тем, что было пять лет назад.
В Нью-Йорке опасность настолько возросла, что в продаже появились новые товары: ранцы и пуленепробиваемое нижнее белье для детей.

Английский опыт

Следовательно, вы можете купить на бирже акцию подобной компании, но, пока эта сделка не будет зарегистрирована, вы не получите ни права голоса, ни права участия в увеличении капитала. То же характерно и для Швейцарии, где наиболее известным примером является случай со страховой компанией Genevoise, 14% акций которой приобрела компания Allianz; руководство компании Genevoise отказало в регистрации акций, и Allianz не имела права голоса.
Компания Zurich символически купила большую часть компании Genevoise.
Разумеется, все больше и больше голосов, особенно в Брюсселе, поднимается против некоторых аспектов альпийской модели в области страхования: является ли сообщество взаимных интересов между страховщиком и страхуемым a priori таким же надежным, каким предполагается? Не влечет ли за собой единый тариф ослабления настоящей конкуренции? Поскольку немецкие страхователи не имеют стимулов к повышению эффективности своего руководства и сокращению коммерческих расходов, то не вступает ли эта модель неизбежно в противоречие с интересами клиентов?
Опираясь на данный критический анализ, Брюссельская комиссия при подготовке директив так называемого третьего уровня ставит задачу установить настоящую конкуренцию на альпийских рынках, которые сегодня сверхпротежиро-ваны. Это эквивалентно распространению по всей Европе англосаксонской модели организации страхования, т. е. морской модели англосаксонских стран.
В альпийской модели страхование это прежде всего институт, налаженная работа которого требует строгой регламентации закона рынка. В англосаксонской модели страхование это прежде всего рынок, подчиняющийся общим законам конкуренции, где специфика компаний ограничивается применением правил разумного поведения.
Альпийская модель характеризуется финансовым могуществом компаний, которые (почти единственные в мире) могут проводить амбициозную политику внешнего роста за счет собственных фондов. В противоположность альпийской морская модель усиливает свое идеологическое влияние, одновременно ослабляя в финансовом отношении самые прославленные страховые компании.
Это особенно ясно видно на примере страхования гражданской ответственности водителя автомобиля, поскольку в развитых странах, где все водят машину, такое страхование обязательно и этот вопрос интересует самое большое число людей. Это тем более наглядно, что такой вид страхования позволяет обнаружить чрезвычайное разнообразие природных условий, на фоне которых производится страхование, и их политико-социальное значение.
Все крупные политические и социальные заботы в передовых демократических странах в будущем будут тесно связаны с вопросом о моделях страхования. Об этом заявлено в калифорнийских дебатах вокруг Предложения 103.

Английский опыт (или стоимость, создаваемая невидимой рукой)

Во всех англосаксонских странах тарифы на страхование автомашин полностью свободны. Приступим к рассмотрению британского опыта.
Этот опыт заключается в тарифной рационализации.
Поскольку клиент король (акционер тоже!), то страховой агент, представляющий его интересы, предлагает ему наилучший тариф, оформленный наиболее рациональным образом: сведения о клиенте, его адрес, тип деятельности и его машина определяют позицию в модели подсчета очков, т. е. при дифференциации тарифа. Тарифы, предлагаемые приблизительно двадцатью страховыми компаниями, мгновенно появляются на экране страхового агента в возрастающем порядке.
Это суммарный тариф, включая комиссионные; комиссионные, не представленные, но подразумеваемые, устанавливаются совершенно произвольно.
В то время как стабильность системы страхования в альпийской модели опирается на распределение по эксклюзивным сетям, работающим в пользу компании, морскому миру соответствует каботаж страхового агента. Страховые компании, осуществляющие свою деятельность через страхового агента, играют основную роль не только благодаря своей доле на рынке, но также благодаря деятельности по оценке ущерба при катастрофах, даже при определении характера продукции.
В альпийской модели преобладает тип страховой компании-королевы; в морской модели страховая компания играет роль матушки-разносчицы, ее основная функция продать дешевле идентичную продукцию то в одном, то в другом сегменте рынка, одновременно соблюдая правила разумного поведения. Распределение через страхового агента тарифное, но современная деятельность англосаксонских рынков страхования частных лиц вызывает вопрос: не предпочтительней ли, в долгосрочных интересах самих потребителей, поддерживать между различными сетями распределения некое равновесие, как это имеет место во Франции?
Действительно, с того момента, когда информация стала поступать в реальном времени и когда продукция по определению идентична (поскольку тарифы отображаются на экране страхового агента в порядке возрастания цен), исчезает преимущество, заключавшееся в возможности сравнения при введении инноваций. Чтобы эта система достигла своего логического завершения, нужно, чтобы продукция была полностью сопоставима ц время от времени заменяема. Иначе говоря, нужно избегать инновации.
Теория здесь подтверждается практикой. Согласно теории, в сети, где информация циркулирует в реальном времени, преимущество, заключающееся в возможности сравнивать инновации, теряется.
В модели рынка чистой и совершенной конкуренции экономика это такая система рынков, на каждом из которых покупатели и продавцы однородных товаров столь многочисленны, что никто из них не может повлиять на цену, по которой эти товары обмениваются. Эта цена или механизм цен выступает в качестве сигнала, который предоставляет всю информацию, необходимую для распределения продукции и факторов производства, соответствующих оптимальной ситуации (Encyclopedic ёсопотщие. McGraw-Hill; ed. fr. Economica.
1984, article Capitalisme).
Совершенно на другом принципе построено страхование частных лиц в альпийских странах: что хорошо для предприятия, хорошо для его клиента. В англосаксонских странах господствует обратный принцип: клиент достаточно взрослый, чтобы знать, что для него хорошо, и выбрать нужную среди различных страховых компаний.
Следовательно, с одной стороны, существует чистая логика страхования, рассматриваемая почти как общественная услуга, оказываемая посредством институтов, подчиняющихся строгой регламентации и умеренной конкуренции; с другой страхование, задуманное как простой рынок, аналогичный всем остальным, за исключением соблюдения правил разумного поведения. На таком рынке страховой компании остается делать только две вещи: поставлять менее дорогую продукцию и предоставлять минимум надежности.
Речь идет именно о минимуме. В 1970 г. одна из главных британских компаний по страхованию автомобилей Equality and Security обанкротилась, будучи не способна выполнить свои обязательства по отношению к более чем миллиону клиентов. Контроль за британским страхованием осуществляли тогда всего пять человек.
Вследствие этого события Великобритания приняла директиву ЕЭС от 1974 г. об усилении контроля.
Чтобы продать свой продукт страховку машины, британский страховщик должен выполнить два условия: запрашивать более дешевую цену, чем конкуренты, за аналогичный товар, т. е. за товар как можно более стандартный. Чтобы иметь возможность продавать товар дешевле при данной стоимости производства и управления, нужно максимально сегментировать рынок.
Все творческие ресурсы компаний должны быть поглощены разработкой лучших тарифов, которые требуется без конца совершенствовать. Нередко одна компания предлагает 50 000 различных тарифов. Матрицы с многочисленными критериями понижают почти до бесконечности самые топкие кривые.
Преуспевающий страховщик имеет только один талант талант гиперсегментации рынка, которая позволила бы ему найти тарифную нишу с большой добавочной ценностью, такое оригинальное скрещивание переменных величин, о котором никто еще не подумал.
Таким образом, логика этой системы заключается в утончении статистических регрессий, в установлении наиболее точного тарифа на каждый риск. Вследствие этого само понятие сообщества застрахованных, понятие взаимопомощи разделано, как фарш для пирожков.
Акт страхования, подчиняющийся логике неопределенного сегментирования, вновь обретает, таким образом, свою первоначальную природу, т. е. заклад для страховщика, эквивалент которому сбережения застрахованного. Застрахованный платит страховой взнос, который как раз равен стоимости его вероятного риска.
Если он больше не пользуется взаимопомощью, то и не подвергается ее нагрузке.
Перейдем теперь к конкретной ситуации несчастному случаю. Во Франции при столкновении двух автомобилей автомобилисты обмениваются официальными актами о происшествии, каждый посылает свой акт, констатирующий происшествие, своему генеральному агенту или страховому агенту, который тотчас же возмещает ущерб, благодаря существованию многосторонней системы компенсаций между всеми компаниями; это система возмещения ущерба по страховке.
В Великобритании или Соединенных Штатах не существует ничего подобного: застрахованный обращается к своему страховому агенту, который попытается добиться от соответствующей компании, чтобы она договорилась по поводу данного случая с компанией другого автомобилиста. Результаты могут быть по меньшей мере разные.
Но это также составляет часть рациональных отношений между застрахованными и компаниями. На посредственное обслуживание клиентура отвечает неверностью. С тех пор как взаимопомощь между застрахованными разрушена сегментацией рынка, застрахованный, будучи связан только со своим риском и с критериями, которые его определяют, не видит больше смысла в предпочтении той или иной компании. Логика требует, чтобы он ответил ударом на тарифные различия. В большинстве французских компаний текучесть автомобильных страховок составляет от 10 до 15%.
В Великобритании она превышает 30%. Сошлемся снова на компанию Lloyd: контракты кораблей, находящихся в опасной зоне, иногда переделываются каждый час.
Бунт застрахованных влечет за собой ускорение изменений тарифов. Компании предлагают краткосрочные льготные тарифы, что еще больше увеличивает текучесть клиентуры, которая приводит к последствиям, хорошо известным всем страховщикам: справиться с этой текучестью дело дорогостоящее.
Постоянный рост стоимости приобретения клиентуры приводит к увеличению среднего уровня страховых премий со все более значительными циклическими вариациями. Циклические вариации приводят к исчезновению компаний, неспособных вынести удар.
Иначе говоря, стоимость неверности глобальна все более и более видимая стоимость, создаваемая невидимой рукой на рынке страхования.

Калифорнийский опыт (где крайности сходятся)

Калифорния штат, который вывел на орбиту Рональда Рейгана. Он был избран президентом Соединенных Штатов благодаря громкому успеху, завоеванному в Калифорнии его ультралиберальной политикой дерегулирования и приватизации. Однако в этом сугубо консервативном штате, где телефон, электричество и транспорт в целом принадлежат частному сектору, страхование подверглось такой дирижистской регламентации, что теперь оно являет собой самую удивительную регрессию рыночной экономики в данном секторе за последние годы.
Что же произошло?
Я это понял, исходя из собственного опыта. Французские организации по общему страхованию несколько лет назад приняли участие в работе одной американской страховой компании Progressive Согр., специализирующейся на страховании автомобильных рисков с отягчающими обстоятельствами; в данном случае это касалось водителей, которым отказали в других компаниях. Мы видели, что в альпийских странах риски с отягчающими обстоятельствами рассматриваются, как любые другие с применением того же базового тарифа.
В англосаксонских странах, наоборот, тарификация свободна.
В компании Progressive Согр. для этого типа риска средняя стоимость ежегодного страхового взноса была такова, что ее можно было приравнять к стоимости застрахованной машины! Для лучшего понимания вопроса отметим сначала, что средний страховой взнос во Франции составляет около 2 000 фр. Если бы компания Progressive Согр. работала во Франции, то ее средний страховой взнос был бы порядка 50 000 фр., т. е. был бы равен минимальной годовой межпрофессиональной прогрессивной зарплате! Эта компания представляет собой неприемлемую для потребителей крайность.
В Калифорнии, как и во многих американских штатах, движение потребителей организовало борьбу против чрезмерных уровней некоторых страховых тарифов.
Каким образом молодой черный, у которого было две аварии и который получает минимальную годовую прогрессивную зарплату, сможет отдать весь свой заработок за страховку машины? Все понимают, что это недопустимо, и среди население поднимается возмущение. Не имея возможности внести взнос, соответствующий объективному тарифу, базирующемуся на многокритериальном анализе, все большее число водителей ездит без страховки (в некоторых районах США их число доходит до 15%), лишая свои возможные жертвы всякого возмещения ущерба. В связи с этим в Калифорнии начиная с 1983 г. развернулось широкое народное движение, благодаря которому был организован референдум по поводу знаменитого Предложения 103.
Его применение превратило Калифорнию в авангард регрессии, привело к самым абсурдным формам дирижизма в области страхования: все страховые компании были обязаны снизить тарифы на 20%, за исключением тех, что оказались недостаточно бога-тыми, чтобы выдержать такой шок! Теперь установлены размеры максимальной рентабельности страховых компаний. Суды, изнемогающие от осаждающих их адвокатов, сделали своим девизом старую поговорку: summum jus summa injuria, заключив, что справедливость должна одержать верх над правом и что при споре между двумя сторонами, бедной жертвой и богатой страховой компанией, задача судьи вычесть сумму из глубокого кармана (deep pocket) страховщика, независимо от доли ответственности сторон. Движение потребителей, которым неизвестна альпийская модель страхования, сделало тем не менее из этой модели боевого коня в США.
Деятельность этого движения привела к применению такого лечения, которое хуже самой болезни. Тарифный дирижизм распространяется: отныне комиссариат по страхованиям штата Нью-Йорк выдает особые разрешения на изменения тарифов больше чем на 15%. Более того, он наложил штрафы на компании, которые допустили излишнее снижение тарифов!
Этот тип дирижистской регрессии распространяется до такой степени, что, подобно французским лицеям, заявляющим о необходимости института надзирателей, американские страховые компании теперь требуют федеральной регламентации.
Что придает особую остроту всему, так это тот факт, что в Брюсселе, и даже в какой-то мере в Париже, единственной модной идеей в 1993 г. явилось дерегулирование по модели Тэтчер 1980 г. Мы находим здесь частное проявление общей тенденции, согласно которой из двух моделей капитализма, рейнской и неоамериканской, в умах людей выигрывает модель, наименее эффективная на деле (см. главу 9).
Другим проявлением этой тенденции является новая практика управления активами некоторых страховых компаний, относимых к англосаксонской модели, в частности в США. Самое место поговорить о рисках активов, ведь британские компании страхования жизни вкладывают в среднем половину своих активов в акции.
И а fortiori об этом нужно говорить, когда дело касается американских страховых компаний, которые не колеблясь подписываются на бросовые облигации и ипотечные займы сомнительного свойства на уровне сотен миллиардов долларов.
В альпийской модели финансовые рынки узкие и в основном обязательные; финансовая политика страховых компаний определяется требованиями надежности и непрерывности. Эти требования защищают ее от тирании квартальных отчетов, присущих англосаксонской модели, т. е. от представления в банк данных о краткосрочных результатах, иногда тем более блестящих, чем более серьезные риски они охватывают.

Французский синтез под вопросом

Возникает вопрос, почему французские страховые компании, которые так долго преодолевали свой комплекс неполноценности, сегодня еще не осознали ценности эмпирического синтеза, достигнутого французской системой страхования? Она в большой степени соединяет в себе преимущества альпийской традиции с гибкостью англосаксонской модели.
Пять или шесть лет назад, накануне голосования за единый акт, французские страховщики были убеждены, что их компании не смогут справиться с шоком международной конкуренции, а именно англосаксонской. Несмотря на налоговую систему, которая, за исключением страхования жизни, является самой тяжелой из всех систем в индустриально развитых странах, сегодня следует констатировать, что французская страховая система далека от того, чтобы отступить, и, наоборот, продвигается вперед по всем фронтам.
Несмотря на полную открытость французского рынка как в финансовом, так и в торговом плане, все попытки иностранных компаний развить свою деятельность внутри Франции потерпели неудачу, даже в области больших промышленных рисков, где их доля рынка сегодня меньше, чем десять лет тому назад. В страховании на случай понесения убытков не иностранные, а французские компании в основном продолжают увеличивать свою долю рынка. В страховании жизни новые формы внутренней конкуренции, а именно конкуренции банков, заставили отступить французские компании.
Но это отступление на внутреннем рынке компенсировалось капиталовложениями за рубежом, которые явились большим сюрпризом последних лет. В то время как деятельность англосаксонских компаний все сильнее ограничивается под растущим давлением их акционеров и они отступают вследствие этого на своем национальном рынке, деятельность
Швейцарии и Франции характеризуется наибольшим ростом в области страхования среди других стран.
В страховании автомобилей английские компании, считающиеся наименее дорогими в Европе, в действительности пользуются тарифами, сопоставимыми с тарифами, действующими во французских компаниях. Учитывая высокие налоги во Франции, а также значительно более высокое качество услуг, оказываемых в нашей стране, можно сделать вывод, что услуги по страхованию, предоставляемые британскими компаниями, в действительности значительно дороже тех, что оказывают французские компании.
Достигнутая таким образом эффективность в работе является результатом равновесия систем производства и распределения, благоприятствующего нововведениям. В области тарифов Франция осуществляет позитивный синтез альпийской и морской моделей.
Автомобильные тарифы свободны, но их повышение для начинающих водителей ограничено до 140%, а исключительное повышение для некоторых клиентов составляет 25% за ответственность при авариях. Что касается распределения, то положение общей системы страхования во Франции является примером, достойным подражания: служба генеральных агентов, сети служащих и служба страховых агентов вносят каждая по трети дохода в торговый оборот Франции.
В действительности основная слабость французского страхования проистекает из того, что французские налогоплательщики еще только начинают делать подсчеты. Они скоро откроют, что если Франция впереди по обязательным отчислениям среди стран этой категории, то в основном по причине исключительно высокой процентной ставки налогов, выплачиваемых предприятиям. Здесь следует подчеркнуть, что нет ничего более необходимого для конкурентоспособности национальной экономики, для борьбы с безработицей и для реального прогресса национальной солидарности, чем развитие дополнительных пенсионных фондов путем капитализации.
Однако это должно осуществляться при условии, что управление пенсионными фондами будет исходить больше из творческой осторожности, характерной для альпийской модели (стабильный состав акционеров институтов-вкладчиков), чем из хаотичного управления англосаксонской модели (роль институтов-вкладчиков сводится к краткосрочным спекуляциям).
Если верно, что альпийская модель подвергается опасности склероза в силу своего могущества и чрезмерной осторожности, если верно, что англосаксонская система страхования замыкается в порочном круге, который только питает народное недовольство и, в конечном счете, может привести к движению против целей, поставленных чистой рыночной экономикой (эффективность снижается из-за нестабильности, гласность цифровых результатов скрывает низкое качество оказываемых услуг), то удивительно, что среди французов также наблюдается желание имитировать англосаксонскую модель. Это в особенности удивительно потому, что рейнская модель в настоящее время является одновременно и более эффективной, и более справедливой.
Сейчас мы это увидим.

5. Другой капитализм

В экономике, как и везде, карикатуры запоминаются быстрее, чем тщательно отработанные портреты; преувеличения больше привлекают внимание, чем оттенки. Одним словом, мишурный блеск и биржевые потасовки экономики-казино более известны в мире, чем субтильные равновесия социально-рыночной экономики Германии. Мечтая о мифическом капитализме, который вскоре откроет ему путь к процветанию, житель Тираны (Албания), Улан-Батора (Монголия) или Братиславы (Словакия) думает, вполне естественно, о мире американских хроник.
О мире, который на протяжении полувека поносила лживая пропаганда коммунистической власти. Если бывшая власть говорила о нем столько плохого...
Впрочем, именно в Америку, в Америку Далласа, Чикаго и Уолл-стрита, хотели устремиться во что бы то ни стало несколько десятков албанских беженцев, вырвавшихся из сталинской крепости и принятых Францией летом 1990 г. Что до открытия биржи в Будапеште в начале 1990 г., то оно было воспринято венграми как неоспоримый знак того, что они наконец-то на подступах к капиталистическому раю.
Большинство жителей бывших коммунистических стран будут удивлены, если им возразят, что капитализм не является неделимым миром, что в нем существует несколько сосуществующих моделей рыночной экономики и что эффективность американской системы не является бесспорным фактом. Лех Валенса, новый президент Польши, будет счастлив узнать, что он не совсем неправ, мечтая сегодня вслух об идеальной модели, которая могла бы соединить в себе предполагаемые эффективность и процветание Америки с относительной социальной защищенностью бывшего коммунистического режима, (см.: Guy Sorman.
Sortir du socialisme. Fayard.
1991).
Варшавяне шутят сегодня, что хотелось бы жить, как японцы, а работать, как поляки.
Известно ли вам, что в Германии не так далеки от подобной формулы? Во всяком случае в том, что касается продолжительности рабочего дня. При 1 633 часах в год реального труда в обрабатывающей промышленности ФРГ вполне отвечает парадоксу, заключающемуся в том, что, работая меньше французов, немцы при этом остаются такими же производительными, как японцы. (Futuriblea, январь 1989).
В германской металлургии тридцатишестичасовая с половиной неделя уже введена, и ждут тридцатипятичасовую, которая, может быть, и не будет введена для всех в 1995 году, как предусматривалось, но, конечно, в один прекрасный день это произойдет (уже обсуждается). Из всех крупных индустриальных держав ФРГ именно та страна, где одновременно продолжительность рабочего дня самая короткая, а зарплаты самые высокие.
Это не мешает им иметь огромный излишек при обменах с заграницей.
Германия пример особого воплощения другого капитализма, рейнской модели, мало известной и плохо понятой, действующей от севера Европы до Швейцарии; к этой модели частично примыкает и Япония. Эта модель бесспорно капиталистическая: рыночная экономика, частная собственность и свободное предпринимательство здесь являются правилом.
Но в течение десяти-пятнадцати лет неоамериканская модель все более укрепляет позиции по многим пунктам, из которых особенно поразителен следующий феномен, кратко сформулированный социологом Жаном Падиоло: Спекулянт одерживает верх над промышленным предпринимателем, легкая нажива, полученная за короткий срок, подрывает коллективное богатство, создаваемое долгосрочными инвестициями.

Банк или Биржа?

Здесь дебаты только начинаются.
7. Банк или Биржа?
Теория либеральной экономики указывает, что только свобода перелива капиталов, полностью открытых для конкуренции, может обеспечить оптимальное размещение ресурсов, необходимых для развития предприятий. Многие делают отсюда вывод, что уменьшение роли банков в распределении кредитов является фактором эффективности. В 1970 г. коэффициент посредничества, т. е. общая доля банков в финансировании американской экономики, составил 80%; в 1990 г. он упал до 20%.
Эквивалентом этому наглядному падению роли банков служит чрезвычайное расширение рынков кредита и движимых ценностей, т. е., говоря упрощенно, замена банка биржей. Весь англосаксонский неокапитализм основан на этом предпочтении; эту точку зрения защищал в Брюссельской комиссии ее вице-президент сэр Леон Бриттен.
Весь капитализм альпийских стран (вполне можно предположить, что Фудзияма самая высокая вершина Альп!) основан на противоположной идее. Франция колеблется.
Молодые волки и старые акционеры на стороне англосаксонской модели. Руководители предприятий, созванные Институтом предпринимательства, независимой организацией, заняли самую альпийскую позицию (La strategic des entreprises et l’actionnariat, janvier 1991).
Для истинных капиталистов этот вопрос жизненно важен. Действительно, существуют только два законных способа составить состояние: быть конкурентоспособным или в производстве, или в биржевой спекуляции.
Экономики, предпочитающие банк бирже, дают меньше возможностей для быстрого обогащения. Только те, кого это не интересует, могут воздержаться от прямого высказывания.
Банк или Биржа ближайший великий спор в Соединенных Штатах. Опасаясь падения архаичной банковской системы, разделенной перегородками и находящейся на грани неплатежеспособности, правительство Буша провело реформу, руководствуясь европейским, точнее альпийским, примером.
8. Как должны распределяться полномочия на предприятии между акционерами с одной стороны,
менеджерами и персоналом с другой?
Этот вопрос, соотносящийся с предыдущим, превратил многочисленные залы административных советов в настоящие поля битвы. Я знаю такие предприятия, где акционеры считают, что в правлении кроме председателя должен быть еще только секретарь, на других предприятиях менеджмент и держатели акций составляют приблизительно равное число; есть предприятия, где менеджеры выбирают акционеров, а не наоборот!
На этой границе Власти на предприятии война непрестанно ширится и усиливается. Ставка в этой борьбе сама природа предприятия, идет ли речь о простом товаре, которым свободно располагает его владелец-акционер (англосаксонская модель), или, напротив, о некоем сложном сообществе, где полномочия акционера сбалансированы с полномочиями менеджмента (который сам на основе консенсуса кооптирован банками), а также более или менее определенно сбалансированы с полномочиями персонала (германо-японская модель).
9. Какой должна быть роль предприятия в области образования и профессионального обучения?
Англосаксонский ответ: как можно меньшей. Во-первых, участие в образовании означает для предприятия немедленные затраты при отдаленной отдаче, а у него нет времени работать на долгосрочный эффект, нужно максимизировать прибыли немедленно.
Во-вторых, инвестиции слишком ненадежны из-за нестабильности рабочей силы, и эта нестабильность сама приводит к устойчивому функционированию рынка труда.
Германо-японский ответ противоположен. Сторонники этой модели стараются поднять профессиональный уровень всех работников в рамках дальновидной политики управления, ставящей перед собой цель обеспечить социальную гармонию и экономическую эффективность.
Но сколько еще споров между теми, кто требует оплачивать по максимуму их опыт, приобретенный на других предприятиях, и теми, кто сопротивляется, оставаясь в оглоблях социальной традиции!
Эту конкретную проблему можно экстраполировать в нескольких направлениях: англосаксонская традиция ставит перед предприятием точную и специальную задачу приносить прибыль; традиция континентальной Европы и Японии предписывает предприятию расширенную функцию, исходящую из создания рабочих мест на уровне национальной конкурентоспособности.
10. Типичная область дебатов страхование
Поскольку я страховщик, то подобное заявление с моей стороны отражает, быть может, отсутствие профессионализма. Я так не думаю.
Любому капиталистическому обществу для использования всех своих возможностей в области нововведений и усиления конкурентоспособности необходимо сопровождать свой прогресс развитием систем страхования всех видов. Кроме того, именно значение, которое придают настоящему и будущему оба типа капитализма, наиболее существенно противопоставляет их друг другу.
Все побуждает страховщика придавать ценность будущему, так как его профессия заключается в том, чтобы переносить ресурсы настоящего в будущее, заставляя их приносить плоды.
Но существуют две, все более расходящиеся, концепции страхования. Первая концепция, англосаксонская, превратила страхование в простую рыночную деятельность.
Эта концепция веско представлена в Брюсселе. Вторая концепция подчеркивает важность общей системы страхования для обеспечения защиты предприятий и частных лиц. Если вы считаете, что этот спор вас не касается, значит вы убеждены, что никогда не попадете в автомобильную аварию, не будете нуждаться в домашнем уходе в старости.
Вы уверены в этом?
Таким образом, возникают две основные противоположные формы страхования: первая относится к миру денежного риска, индивидуального риска, коммерческой авантюры и дальнего плавания; вторая углубляется в поиск мер общей защищенности или солидарности, опираясь на сеть социальной защиты с целью лучшего обеспечения будущего.
Настоящая карикатура на обе модели капитализма. Я пользуюсь методом карикатуры без сомнений в душе, сознавая, что в эпоху, когда требования телевидения обязывают вас рассмотреть за три минуты любой вопрос, каким бы сложным он не был, нужно осмеливаться на создание карикатур, т. е. как можно больше упрощать, как можно меньше при этом преувеличивая.
Это краткое изложение сути обеих моделей капитализма в десяти примерах должно представлять двойной интерес. При взгляде со стороны, при сегодняшнем, несмотря на его природу, монопольном положении, капитализм может показаться монолитом, блоком нового детерминизма наследника детерминизма марксистского. Однако мы видели в каждом случае, что при конкретном рассмотрении приходится констатировать противоположное явление, т. е. что реальный капитализм, такой, какой он существует в разных странах, не дает нам единого ответа, одного оптимального пути (one best way) на великие вопросы общества.
Наоборот, капитализм многообразен, сложен, как сама жизнь. Это не идеология, а практика.
Таков первый вывод.
Второй вывод состоит в том, что это многообразие стремится к биполяризации, к разделению капитализма на два основных типа сравнительно одинаковой значимости и что вопрос, за которым из них будущее, еще не решен.
Прежде чем выдвинуть подобную идею, было необходимо рассмотреть факты, так как с точки зрения англосаксонской теории либеральной экономики, главенство которой сегодня стало уже почти полным (как в преподавании, так и в экономическом исследовании), то, о чем я только что заявил, абсолютно немыслимо. Действительно, для теории либеральной экономики может существовать только одна эффективная чистая логика рыночной экономики.
Все остальное, что примешивает к разумности цен рассуждения институционального, политического или социального характера, всего лишь вырождение и деградация.
Согласно этой академической мысли, Соединенные Штаты являются по сути единственной эффективной моделью, на которую нужно равняться, это своего рода святая святых.
К счастью, в действительности дело обстоит не так просто. Главная цель этой книги показать, что наряду с неоамериканской моделью другие модели могут быть экономически более эффективными и одновременно социально более справедливыми.
Как их назвать? что лейбористское влияние в этих странах значительно сильнее. Это же относится и к Канаде; ее прекрасная провинция Квебек достигла небывалого развития в течение каких-нибудь пятнадцати лет, опираясь на такие учреждения, как Депозитная касса или группа Десжардэн, в противоположность тому, что характеризует в течение десяти лет англосаксонскую модель в целом.
Кроме того, помещать в один ряд США и Соединенное Королевство значит не учитывать основного явления: в США, как мы видели, нет общей системы социальной защиты, в то время как в Англии даже миссис Тэтчер не удалось искоренить высокоразвитую систему социальной защиты; вспомним, что ее возникновение восходит к Бисмарку, а не только к Бевериджу.
Что касается второго термина германо-японская модель, то он напоминает, что в течение века японцев называли азиатскими немцами и что сегодня наиболее крупные японские и немецкие предприятия объединяются в ассоциации, не имеющие себе равных: Мицубиси и Даймлер-Бенц, Тойота и Фольксваген, Мацусита и Сименс.
В то же время кроме аналогичных систем финансирования и социальной роли предприятия основным элементом сближения между немецкой и японской экономиками является движущая роль экспорта. Но мы не найдем в Германии ни дуализма крупных предприятий в отношении малых субподрядных организаций, ни исключительной роли японских торговых домов.
И наконец, Центр перспективных исследований и международной информации, который в течение двадцати лет изучает эволюцию промышленной специализации, подчеркивает, что именно в Германии и Японии наиболее ярко выражены доходящие до полной противоположности различия в организации производства: Германия характеризуется стабильностью своих сильных отраслей (механика, транспортные средства и химия), а для Японии характерна быстрая смена специализации: отход на второй план текстильной промышленности, конверсия судоверфей, бум в автомобилестроении и производстве электроники широкого потребления.
В итоге, терминология англосаксонская модель versus модель германо-японская может использоваться только при взгляде на вещи издалека.
2. Американская, или точнее, неоамериканская модель
Несмотря на революцию консерваторов, проводимую миссис Тэтчер, Великобритания не может не сближаться с Европой и не удаляться от Америки. Ввиду этого необходимо рассматривать США как государство, которое само по себе представляет экономическую модель, в особенности после избрания Рональда Рейгана в 1980 г. Прежде, со времен кризиса тридцатых годов, действительно, растущая роль государства в экономической и социальной областях как в США, так и в Европе сблизила формы развития капитализма по ту и другую сторону Атлантики для того, чтобы принять вызов коммунизма. И наоборот, нигде в континентальной Европе не произошло ничего, что походило бы на рейганов-скую революцию в США.
Тогда была построена новая экономическая модель, известная под названием рейганомика. Трудности, которые встречает рейганомика в самих США, не вредят ни в чем ее чрезвычайному международному блеску.
Именно это сложное явление, где психологические факторы одерживают верх над данными реальной экономики, я называю чнеоамериканской моделью.
3. Исходя из вышеизложенных рассуждений, можно поставить вопрос: быть может, существует чисто европейская экономическая модель? Все располагает а priori к тому, чтобы предположить ее существование: работа общего рынка началась более тридцати лет тому назад; европейское единство не политическое, не дипломатическое, не военное и даже не социальное, а в основном экономическое единство; об этом постоянно говорят как о деле решенном или почти решенном.
Однако это не так. В Европе не существует однородной экономической модели. Модель Великобритании ближе к модели Соединенных Штатов, чем к германской.
Экономическая модель Италии, где господствует клановый капитализм, а государство слабое, где имеется огромный дефицит государственных финансов при удивительной живучести мелких и средних предприятий, несравнима ни с какой другой моделью, разве что с моделью китайской Диаспоры.
Мы еще недостаточно сказали, насколько схожи между собой Франция и Испания. Они разделяют сходные наследия протекционизма, дирижизма и инфляционистской корпоративности.
И та и другая страна, пострадав от подобной политики, освободились от этих архаизмов путем ускоренной модернизации. Обе страны все же плавают между тремя тенденциями: организационные тенденции, которые, будучи вновь оживлены, могли бы сблизить эти страны с альпийскими; американский дух, дух создания все большего числа предприятий, развития биржевых спекуляций и усиления социальной напряженности, характерной для дуалистических обществ; и наконец, возвращение капитала по-итальянски, с быстрым ростом личных состояний и славой великих семей.
Вот почему мы не можем говорить о единой европейской модели.
4. Однако существует своего рода крепкий орешек экономической Европы. Здесь имеется два аспекта:
альпийский аспект: альпийская зона зона немецкой марки, которая охватывает Швейцарию и Австрию (не считая Нидерландов). В этих странах мы находим особенно сильные элементы европейской контрмодели, противоположной модели неоамериканской, учитывая, что никакая валюта не управлялась при жизни дольше одного поколения способом, более отличным от управления долларом, чем немецкая марка;
аспект социальный; здесь как нельзя лучше подходит слово рейнский.
Сопоставим слово рейнский со словом техасский. Техас самый яркий образ Америки.
Слово рейнский также подчеркивает характерные черты новой Германии, где царит уже не прусский дух, а именно рейнский. Новая Германия была создана в Бонне, а не в Берлине.
Это на берегу Рейна, на теплостанции Бад-Годесберг около Бонна, немецкая Социал-демократическая партия решила на своем историческом съезде в 1959 г. примкнуть к капитализму, что в те времена было по меньшей мере удивительно. Однако в этом решении не было двусмысленности.
Речь шла именно о капитализме, поскольку съезд подчеркивал необходимость защиты и развития частной собственности на средства производства и проповедовал свободу конкуренции и свободу предпринимательства. Осужденная в те времена всеми социалистическими партиями как измена, эта программа была мало-помалу признана ими под влиянием действительности, если не в их доктрине, то по крайней мере в поведении.
Таким образом, Германия Гельмута Коля, наследница Германии Аденауэра, Эрхарда и даже Брандта и Шмидта, пример того, что отныне следует называть рейнской моделью капитализма, черты которой мы находим не только по течению европейской реки, в Швейцарии, Нидерландах, но также до некоторой степени в Скандинавии и особенно, с неизбежными культурными особенностями, в Японии.
*
Теперь актеры на месте, сейчас начнется спектакль.
Крах коммунизма привел к четкому проявлению противоположности двух моделей капитализма. Одна, неоамериканская, основана на личном успехе и краткосрочной финансовой прибыли. Другая, рейнская, с центром в Германии имеет много общих черт с Японией, которая также ценит коллективный успех, согласие, заботится о долгосрочных результатах.
История последнего десятилетия показывает, что вторая модель, рейнская, которая до сих пор не имела права на получение вида на жительство, является, однако, и более справедливой, и более эффективной.
Триумф Гельмута Коля в Германии, уход в отставку Маргарет Тэтчер в Великобритании в конце 1990 г. два события, которые не объясняются только внутренними политическими трениями. Если отойти на некоторую дистанцию и взглянуть с высоты, то можно будет увидеть первый эпизод новой идеологической битвы не только противостояние капитализма коммунизму, но также противоборство неоамериканского капитализма с рейнским.
Это будет война, тайная, безжалостная, жестокая, но бесшумная и даже лицемерная, как все религиозные войны. Война враждующих‘братьев, вооруженных двумя моделями, основанными на одной системе, война носителей двух антагонистических логик капитализма под сенью единого либерализма.
Мы сожалели, что с прекращением идеологической борьбы нам стало не хватать дебатов. Теперь мы не будем разочарованы.

1. Америка вернулась

Слава Америки после войны в Персидском заливе была столь велика, что венки из желтой ленты в честь Джорджа Буша на фронтоне Белого дома заставили нас на какое-то время забыть, что возвращение Америки было девизом и главным делом Рональда Рейгана.
И все-таки Америка Рейгана, вчерашняя Америка, по-прежнему блистает во всем мире.
В южном полушарии победный капитализм Рейгана по-прежнему завораживает дельцов и даже интеллектуалов, опутанных долгами и дирижизмом. От Бразилии до Лагоса образ рейгановских идей с середины восьмидесятых все сильнее и сильнее олицетворяет успех, динамизм, процветание.
Что касается коммунистического мира, то в час великого краха 1989-1990 гг. он единодушно признал и мифологизировал Рональда Рейгана (и Маргарет Тэтчер). В Будапеште новые венгерские партии (Демократический Форум или Альянс демократов) клянутся теперь только рыночной экономикой в ее чистом и жестком варианте. В Польше, от Гданьска до Кракова, образовались либеральные клубы, культовыми фигурами которых стали Рональд Рейган и Маргарет Тэтчер. Что касается плана Бальцеровича (названного по имени молодого министра экономики и финансов), смело и не без успеха принятого Польшей, то он открыто вдохновляется рейгановской моделью.
Вспомним, с каким поразительным счетом вышел в первом туре президентских выборов в ноябре 1990 г. никому неизвестный Станислав Тиминский, который процитировал слова Рейгана: Составьте состояние, как это сделал я сам! Карикатурный народный триумф рейганизма неудивителен.
Отныне каждый твердо убежден, что коммунизм олицетворял абсолютное зло и разрушение, и поэтому все готовы верить, что чем чище и жестче будет капитализм, тем ближе он будет к абсолютному благу.
Один из лучших британских знатоков стран Востока Тимоти Гартон Аш, который проследил шаг за шагом революцию 1989 г. для The New York Review of Books, пишет в своей книге Котел (La ChaudUre. Gallimard.
1990): Можно сказать, что свободный рынок это самая последняя центральноевропейская утопия.
Утопия, чудо... Именно об этом чуде мечтают пятьсот или шестьсот советских людей, которые толкутся каждый день на Пушкинской площади в Москве, чтобы попасть простояв три часа в очереди, в ресторан Макдональдс, открывшийся в 1990 г.; москвичи окрестили его новым мавзолеем.
Даже в Пекине, да, в Пекине, средний китаец прекрасно знает и чтит имя Рейгана.
Но не будем уж слишком широко улыбаться, когда идет речь об этих экзотических наивностях. У нас в Западной Европе тот же, рейгановский, ход мыслей остается доминирующим, даже теперь, когда эта идея перестала быть заокеанской. Дерегулирование, отступление государства, облегчение налогового бремени, гонка за прибылью ради прибыли, соревнование такова модная в наше время вульгата.
Что касается духа времени, то мало сказать, что он излишне либеральный. Правые с 1986 по 1988 г. иногда проявляли себя большими рейганистами, чем сам Рейган, но левые под обломками общей программы не смогли найти добродетели в прибыли и достоинств у предпринимателя.
И все же Рональд Рейган и Маргарет Тэтчер торжествуют в Европе Двенадцати. Правда, госпожа Тэтчер была побита своей собственной партией за то, что стала в оппозицию к европейскому строительству.
Но в действительности именно на основе ее идей был организован будущий большой рынок 1992 г., который привел к гипертрофии коммерческого начала и атрофии, несмотря на все усилия Жака Делора и Европейского парламента, политической и социальной жизни. Супермаркет это все или почти все. Еще никогда в истории не было такой рыночной интеграции в рамках столь слабой политической власти.
В этом превзошли даже Америку.
На Старом континенте истинные и ложные ценности рейгановской Америки установились прочно, в более широких масштабах и в то же время скрытно. Словно каждый европеец, сам того не зная, вдохнул дозу этих ценностей вместе с воздухом, которым он дышит. Словно на смену вчерашнему европессимизму пришел очень мускулистый, но весьма ограниченный либерализм. Восхваление удачливых дельцов, вынос за скобки всего социального, безразличие к исключенным, производственный оптимизм, культ результативности - вот что такое Европа.
Это триумф бывшего ковбоя из Белого дома и звездных войн.
Но главное это триумф бессмысленности. Западная Европа, которая ранее так ошибалась, переоценивая экономическую мощь СССР, сегодня снова ошибается насчет Америки, экономические и социальные слабости которой трудно разглядеть за заслоном военной мощи. И кроме того, разве этот бессмысленный курс можно сегодня извинить смягчающими обстоятельствами вроде непроницаемых тайн Кремля, отсутствия гласности в СССР, с его неясными речами, лживыми списками лиц, удостоенных наград, и фальсифицированіями статистическими данными?
Америка, первая в мире демократия с наиболее ярко выраженной общественной гласностью, бьется с ослепительным солнечным светом.

Американский биг-бэнг

Весь мир еще до сих пор ослеплен американским светом, изначальная вспышка которого (биг-бэнг) была поистине поразительной. Действительно, при взгляде извне зарождение рейганизма в самом начале восьмидесятых годов завораживает.
Что и почему произошло тогда? Чтобы развенчать миф, надо понять, откуда он происходит.
Америка вернулась! этим звонким лозунгом Рональд Рейган, будущий президент Соединенных Штатов, хотел в 1980 г. разбудить американский пыл, уничтожить влияние вьетнамского синдрома и воскресить миф американских пионеров. Вспомним внезапное пробуждение первой мировой державы, погрязшей во внутренних конфликтах, униженной извне (Иран Хомейни и дело с заложниками), находящейся под угрозой (как ей казалось) советской военной гегемонии и уже уязвимой для новой конкуренции европейских стран, и в особенности для Японии.
Каким образом империалистическая Америка смогла это осуществить? Какими темными путями коллективного сознания она шла, под влиянием какой неуверенности в себе, какой растерянности доверила она в конце концов свою судьбу актеру с ясными, но слишком обобщенными идеями, человеку с Запада, с очень традиционной моралью, с ее смутной и архаичной идеологией?
Почему эта внезапная революция консерваторов (так ее назовут) сметет от одного побережья ДО другого такое терпимое современное общество, что процветало столько лет, до прихода к власти Рейгана, при ультрареформаторах команды Макговерна и во время экспериментов нового века в Калифорнии? Почему возникло столь внезапное стремление к достижению могущества и реваншу?
Эти вопросы не устарели и даже требуют безотлагательного ответа, если мы хотим понять современное положение Америки, Америки Джорджа Буша, Америки долгов и славы... Для понимания американского капитализма следует принять в расчет более глубокие явления, которые имели длительный период развития и которыми часто пренебрегают.
Действительно, некоторые базовые данные лежат в истоках как могущества, так и слабости Америки.
Избыток унижений, недостаток уверенности
Приход Рональда Рейгана в Белый дом совпал с замешательством в американском сознании весьма особенного свойства, которое можно охарактеризовать одной фразой: слишком много унижений, недостаточно уверенности.
Что касается унижений, то десять лет, предшествующие избранию Рейгана, не дали Америке ничего, кроме нескончаемого ряда международных неудач и притом немалых. Разгром во Вьетнаме и Камбодже неизбежно привел к всеобщему отступлению.

Что это за болезнь?

В то же время СССР (или его кубинские союзники) предприняли решительные, как тогда казалось, действия на африканском континенте в Эфиопии, Анголе, Гвинее-Биссау и Мозамбике. С потерей своего лучшего союзника шаха Ирана, этого жандарма Персидского залива, Америка теряла позиции на Ближнем и Среднем Востоке; она не могла сладить с гражданской войной в Ливане, начавшейся в 1975 г. и весьма умело управляемой Сирией; в том же году Киссинджер с трудом добился, чтобы Израиль вывел свои войска с Синайского полуострова. В Центральной Америке, у самых ворот Соединенных Штатов, падение Самосы в Никарагуа и приход к власти сандинистов пропели отходную доктрине
Монро, превращавшей латино-американский континент і охотничьи угодья США.
Унижения, отступления, бессилие... Повсюду на планете американское влияние, казалось, отступило в пользу советского экспансионизма. Звездный флаг, сжигаемый на тротуарах южного полушария, Америка освистанная, презираемая, обвиняемая таков был образ мира, воспринимаемый ежедневно средним телезрителем в Хьюстоне, Спрингфильде или Детройте. Унижения и усталость, к которым примешивалась бессильная ярость, этого было достаточно, чтобы мало-помалу зародить в недрах общественного мнения смутную тоску по величию и могуществу.
Если бы Рональда Рейгана с его простыми и ясными идеями и языком Джона Уэйна не существовало, его надо было бы выдумать. Америка вернулась!
Еще более болезненным, чем эта лавина унижений, был недостаток уверенности, смутно ощущаемый тогдашней Америкой. В этом смысле семидесятые были черными для Америки годами.
На смену американской мечте пришла американская болезнь, если воспользоваться названием произведения Мишеля Крозье. Что это за болезнь?
Вернувшись в те годы в Гарвард, где он преподавал десять лет назад, Крозье писал: Все было так и не так. Изменился смысл всего. Мечта рассеялась, остались лишь слова, пустая риторика (Le Mai атёгісаіп. Fayard.
1980).
Но эта американская болезнь не была всего лишь тем смутным томлением, которому иногда предаются нации. Она поражала само государственное устройство, само право, которые в стране, опирающейся на Библию и Конституцию, и есть настоящая родина каждого американца.
Уотергейтский кризис, ложь, затем отставка Ричарда Никсона серьезно поколебали былое доверие к власти, причем до такой степени, что президентство Джимми Картера представляло собой слабую исполнительную власть, которой не доверял Конгресс. Кризис институтов, кризис Америки...
Как управлять отныне первой державой мира, если принцип проверяй и взвешивай, заимствованный у Монтескьё, буквально парализовал исполнительную власть? Генри Киссинджер рассказывает в своих мемуарах, как он был должен непрерывно хитрить, чтобы сохранить некоторые основные секреты при проведении своей внешней политики.
В такой обстановке абсентизм избирателей, традиционный для американцев (число, принимающих участие в голосовании, редко ниже 50%), оборачивался простым отвращением. В конце семидесятых годов общественное мнение больше не ждало ¦ многого от политики, но смутно ожидало спасителя.
Это еще не все. Другие болезни, более скрытые, исподволь разъедали Америку. Одной из таких болезней явился культ права, который превращался в юридический фетишизм. Настоящая процедурная горячка овладевала американцами.
Это тем более важно, что в то же время новая мода пересекала Атлантику. Согласно ей царство права, основанное на постоянно развивающейся юриспруденции, обеспечило бы растущее превосходство Соединенных Штатов над континентальной Европой. В действительности все иначе. Эта процедурная горячка дает возможность адвокатам сколотить состояние, но делает непроницаемой, душной, внушающей ужас судебную машину в правовом государстве. Отныне все может стать поводом для судебного разбирательства, и адвокаты, охотящиеся на крупную дичь, ловят мелкую, делая стойку, как охотничьи собаки.
Приведу пример с IBM, которая была вынуждена снять в Вашингтоне целое здание, чтобы поселить там адвокатов, нанятых компанией для ведения одного единственного процесса против государства.
Право, лежащее в основании Америки, знаменитый регулятор общества контрактов, превратилось таким образом в непроходимые заросли, запутанные, наряду с юриспруденцией, бесчисленными федеральными и местными регламентациями.
Другой основой американского общества, которая в те времена опасно ослабела, являлось движение ассоциаций: бесчисленные местные, спортивные, профессиональные, благотворительные ячейки, которыми так восхищался Токвиль и которые так оживляли все гражданское общество. Эти тысяча и одна ассоциация, часто живописные, живые и мощные, распространяли идею общественного блага и гражданственности.
Разочарованная Америка оказалась в таких условиях значительно хуже вооружена для того, чтобы сопротивляться чувству, несовместимому с ее традициями, цинизму дельцов. Что касается знаменитого молчаливого большинства, то оно болезненно ощущало этот распад общественной ткани и политической системы.
Отсюда возникло стремление вернуться к традиционным ценностям, жажда надежности, хотя бы простой, хотя бы архаичной, в которой нуждалось общество, потерявшее ориентир в связи с быстротой перемен и опьянением терпимостью, пришедшей из Калифорнии.
Энергичная и упрощенная, речь Рональда Рейгана попала точно в цель и не обманула ожидания общества. Он сумел одновременно использовать благоприятный экономический фон (чрезмерный рост бюрократии, интервенционизм федерального государства) и интеллектуальный климат, не говоря уже о международном положении, которое во много раз усилило эффект его призыва: Америка возвращается!
Новый американский вызов
Рональд Рейган, кандидат Республиканской партии, был с триумфом избран 4 ноября 1980 г., получив на девять миллионов голосов больше, чем Джимми Картер. Сорок четыре штата из пятидесяти одного голосовали за него. Он одерживает победу даже в Нью-Йорке и в северных промышленных штатах, традиционных вотчинах демократов.
В 1984 г. его переизбрание будет еще более триумфальным, он одержит победу в сорока девяти штатах с большинством голосов в семнадцать миллионов.
Ни один комментатор не ожидал подобной победы Рейгана, представлявшего консервативное крыло Республиканской партии. Его программа, проникнутая великой мифологией основателей государства и пионеров, защищаемая им с безупречным искусством общения и постановки мизансцен, сводится к нескольким великим принципам.
Рейган заявляет, что хочет вернуть Америку в первый ряд на международной сцене. Нужно раз и навсегда покончить с унижениями и поражениями. Больше никогда не должно быть таких ужасных картин, как эвакуация из Сайгона в обстановке полного краха на последних вертолетах американской армии или гибель американских солдат, иссушенных в иранской пустыне Табас после неудачной попытки в 1981 г. освободить заложников в американском посольстве в Тегеране.
Больше никогда не должно быть ни покинутых союзников, ни жалкой капитуляции перед силами зла. Америка первая военная держава мира, и отныне она ждет подтверждения этого; нужно противопоставить свою силу советскому гегемонизму конца эры Брежнева.
Именно Советскому Союзу Рейган вскоре бросит фантастический вызов: звездные войны, или инициатива стратегической защиты.
В чем суть этой инициативы? В речи по телевидению 23 марта 1983 г., произнесенной с точно рассчитанными эффектами и в то же время с очевидной убежденностью, Рональд Рейган объяснит свои идеи всей Америке.
Нужно ни больше ни меньше как положить конец Всякой возможности ядерной войны, сконструировав в космосе щит, способный перехватить все советские ракеты. С помощью некоторой испытанной техники (электронное обнаружение, спутники, работающие на поражение) и новых устройств (лазеры, электронные пушки, и т. д.) инициатива стратегической защиты призвана окончательно защитить американскую землю.
Проект, который стал предметом бесчисленных полемик экспертов, в большой степени утопичен. Действительно, некоторые составные части этого проекта требуют технологического скачка, и никто не уверен в надежности проекта в целом. С финансовой точки зрения он чрезвычайно рискован, даже для самой богатой страны мира. Его реализация предусматривает затраты в 250 миллиардов долларов, 10% из которых должны быть затрачены только на одни исследования. Это уже значительная сумма.
Кроме того, возможны дополнительные затраты, которые никто не может подсчитать заранее.
Однако звездные войны принесли неоспоримый общественный и политический успех. Футуристская концепция звездных войн и ее цель (больше никаких войн!) заставят мечтать международное общественное мнение и зачаруют даже самых пресыщенных.
Что может быть а priori более соблазнительным, чем чисто оборонительный проект щита, останавливающего дамоклов меч ядерного огня? Мечтая вслух о грядущей победе щита над мечом, Рейган пускает в ход беспардонную риторику. Не является ли щит по преимуществу оружием праведных, а меч орудием носителей зла? (Щит пустыни первое кодовое название, присвоенное в
1990 г. операции против аннексии Кувейта Саддамом Хусейном, которое потом было изменено на Бурю в пустыне). Напротив, противники инициативы стратегической защиты в Европе попытаются разоблачить скрытые амбиции Рейгана, т. е. стремление нарушить в пользу Америки ядерный паритет, защищая по преимуществу стратегические объекты. Но влияние звездных войн останется значительным.
Согласно рейгановской риторике, это одновременно и военный, и пацифистский рывок. Добавим, что некоторые американские военные победы в Персидском заливе в январе-феврале
1991 г. стали возможными благодаря технологии, разработанной в рамках инициативы стратегической защиты.
Что касается неслыханного технологического и финансового вызова, брошенного Америкой СССР, то он оказался еще более эффективным, чем можно было представить. К концу восьмидесятых годов, после нескольких лет перестройки, некоторые советские руководители признают роль, которую сыграли звездные войны в идеологической капитуляции советской системы.
На этот раз СССР уже не смог участвовать в этой планетарной партии в покер в гигантской гонке вооружений. Но в Соединенных Штатах технологический импульс, заданный инициативой стратегической защиты, способствовал дальнейшему развитию.
Космос, информатика, лазерная техника вот где в действительности решается проблема мирового господства в XXI веке.
Одновременно администрация Рейгана усиливает политические и дипломатические действия, направленные на поддержку союзников Америки. Установка ракет Першинг в Европе в противовес советским ракетам SS20, финансирование антикоммунистических движений в Анголе, Афганистане и Никарагуа везде проявляется то же стремление: заставить отступить советское влияние.
Америка возвращается!
К международному возвращению Америки во внутренней политике присовокупляется возрождение волюнтаризма американского капитализма в его завоевательном варианте.
Команда Рейгана воодушевляет предпринимателей, разоблачает расточительство федерального правительства и особенно осуждает бедственную налоговую политику, обескураживающую инициативы, взнуздывает живые силы Америки.
Америка континент мечты и риска, где каждый может стать Рокфеллером, если только будут высвобождены священные законы свободного предпринимательства; если только каждый вспомнит, что невидимая рука, рука Адама Смита и отцов-основателей либерализма поставит дело обогащения каждого на службу всем. Богатейте! Пусть богатые примутся за работу вместо того, чтобы ожидать от государства помощи и социальных программ, которые всегда являются ничем иным, как оправданием лени!
Что касается элементарных нужд наиболее обездоленной части населения и тех, от чьих услуг отказались, то им поможет благотворительность. Это не дело государства.
Очень простое заявление и оно проходит.
Более того, Рейган извлекает новые силы из предыдущих неудач и кризиса кейнсианского кредо, продемонстрированного экономическим спадом семидесятых годов, который возвестил окончательный крах теории, основанной на стимулировании спроса и бюджетном дефиците и способствавшей ранее, а именно в Европе, успеху славного тридцатилетия (1945-1975).
В 1980 г. не только Америка похоронила идеи Кейнса.
Коротко остановимся на этом. Реформы Рейгана, мы это увидим далее, в основном заключались в дерегулировании и снижении роли государства.
Только в одной области он, наоборот, усилил роль федерального государства: предложил Америке настоящий приоритетный долгосрочный проект обороны. Успех превзошел ожидания, как это показала война в Персидском заливе.
Запомнйм это понятие долгосрочности, так как во всех других областях Америка Рейгана об этом забыла, в то время как в немецкой и японской промышленности принцип долгосрочности является основополагающим.
Итак, не только Америка похоронила идеи Кейнса. В Европе политика подъема экономики путем стимулирования роста потребления, т. е. политика Жака Ширака в 1975 г. и Хельмута Шмидта в 1978 г., провалилась. Урок, который из этого извлекли, опровергает ранее укоренившиеся мнения: вопреки тому, что преподавали во всех университетах, оказалось, что безработица и инфляция могут сосуществовать.
Знаменитая кривая Филипса, демонстрирующая противоположную идею, больше недействительна перед лицом новой распространяющейся повсюду экономической болезни с варварским названием стагфляция.
Кажется, что всякая экономическая мысль устарела. На ее месте, в противоположность ей, возникают новые радикальные течения, чемпионом среди которых является рей-ганизм. Теоретики экономики предложения (supply side economics') и монетаристы под руководством Мильтона Фридмана предлагают политику, полностью противоположную основным кейнсианским принципам. Основные их положения следующие: облегчение налогообложения, строгий валютный контроль, дерегулирование и приватизация. Во вновь обретенной Америке, где человек, всем обязанный себе (self-mademan) занимает свое прежнее место, государство свое место теряет.
Приведем конкретные примеры: предпринято несколько эффектных реформ. Во-первых, закон о восстановлении экономики (Economic Recovery Act), являющийся острием этой политики. Закон состоит из трех частей.
Первая уменьшение вмешательства государства в секторы добычи нефти, телесвязи, воздушного транспорта, банков и конкуренции. Ослабление вмешательства государства было начато еще Джимми Картером в 1978 г. Но отныне оно будет происходить более интенсивно. Вторая часть касается налогообложения. Принята широкомасштабная реформа. Ее цель упростить порядок подоходного налогообложения, упразднив вычеты и уменьшив процентные ставки налогообложения, в особенности самые высокие.
Третья часть борьба против инфляции путем контроля за денежной массой. Пол Вокер, председатель Федеральной резервной системы (FRS), назначенный Джимми Картером, взялся за дело с боевой энергией. Немедленные последствия этих мер: деньги становятся дороже, праздник окончен.
Процент доходов достигнет эффективного уровня, превосходящего даже 20% в 1980-1981 гг. Доллар начинает резко расти, и в начале 1985 г. один доллар уже дороже 10 франков.
Советникам Рейгана удается заставить всех поверить, что доллар стал сильным вследствие сильной американской экономики.
Во-вторых, в дополнение к закону о восстановлении экономики администрация Рейгана без зазрения совести сократила расходы на социальные нужды и увеличила в значительной степени военный бюджет. Выбор, возможно, спорный, но он ясный и одно четко увязано с другим.
Уменьшение отчислений на социальные нужды должно продемонстрировать вновь обретенное доверие к отдельной личности и веру в законы рынка. Увеличение военных кредитов поднимет мощь Америки и даст возможность стратегам команды Рейгана реализовать свои амбиции.
Шоковая политика и политический шок, т. е. революция консерваторов, (если использовать название книги Ги Сор-мана, из-во Фейар, 1983) началась. Она если не покорит, то заворожит мир.
Америка, Америка
Америка вернулась! В течение первых месяцев недоверие тех, кто плохо представлял себе приход в Белый дом голливудского ковбоя, повсюду сменяется осторожной сдержанностью, затем любопытством и, наконец, даже восхищенным удивлением некоторых европейских интеллектуалов, еще вчера насмехавшихся над Рейганом. Сила нового президента отчасти заключается в профессиональном умении использовать фантастическое влияние средств массовой информации для пропаганды своего послания. Рональд Рейган опирается в этом на команду специалистов и пользуется талантами, которым могли бы позавидовать многие государственные деятели. Умело дозируя эффекты, отрабатывая образ бесстрастного патрона и американца, влюбленного в свое ранчо, в свою супругу и в Дикий Запад, он выступает в средствах массовой информации, никогда не оставляя впечатления (как это делал Картер) человека, изнемогающего от дел.
Это президент, у которого есть время, и это мужественный президент. Разве он не встал с шуткой на устах сразу же после покушения на него 30 марта 1981 г.? Разве он не перенес без проблем хирургическую операцию, очень широко освещавшуюся средствами массовой информации?
Его назовут великим мастером общения, и Америка вскоре сможет без труда экспортировать его имидж.
Рональд Рейган обладает также гениальной интуицией, он способен, как в серфинге, скользить на либеральной волне восьмидесятых годов. Он извлекает выгоду из европейского социал-демократического пессимизма.
Его программа стала модной, он это знает и умеет на этом играть. Просто иллюзионист, если угодно, так как он лучше, чем кто-либо, умеет скрывать слабые и теневые стороны своей программы.
Это, к примеру, астрономический бюджетный дефицит, который будет расти из года в год и станет в конце концов самой глубокой пропастью в американской истории. Или, например, поддержка прозападных движений в южном полушарии, которую ограничил воспротивившийся Конгресс.
И тем не менее, несмотря на все слабые стороны новая Америка, возрожденная Рональдом Рейганом, быстро достигла апогея своего влияния. Похоже, что она снова стала мессианским Римом капитализма, способным залить ярким светом всю планету. Рейгановское кредо либеральной экономики распространилось с быстротой молнии.
Европейцы, старательные ученики, начинают первыми, за ними вскоре последуют страны третьего мира. Более, чем когда либо, Международный банк реконструкции и развития экономики и Международный валютный фонд поощряют переход стран третьего мира к рынку, конкуренции, частному предпринимательству. В южных странах, как и в Европе, приватизация идет невероятно быстрыми темпами. Валютная политика прямо инспирирована политикой Федеральной резервной системы.
Суть политики заключается в том, чтобы строгими мерами искоренить инфляцию, которая гложет национальные достояния, размывает доходы и увеличивает неравенство.
Короче говоря, в середине восьмидесятых Америка Рейгана снова блистает, словно звезды, украшающие ее флаг. Америку снова уважают (или боятся), ей вновь подражают и завидуют, она прочно отвоевала прежнее лидерство.
Основы американского могущества
Однако с этого времени в некоторых умах зародилось сомнение. Действительно ли этот эффектный ренессанс имеет под собой прочное основание или он обязан своим возникновением иллюзионистским талантам Рейгана? Объясняется ли американский успех, провозглашенный повсюду, идеологическими или философскими добродетелями рейганизма или в основном некоторыми специфическими козырями, чтобы не сказать привилегиями, которыми пользуется Америка?
Поставить вопрос таким образом значит уже ответить на него, так как в действительности рейгановское обновление, вскоре заворожившее столько решительных деловых людей планеты, не является экономическим чудом. Таким, например, каким могут гордиться ФРГ, Япония и Южная Корея.
В игре США есть доля фальши, так как США имеют настоящие привилегии. Прежде всего Соединенные Штаты пользуются активом, не имеющим равных, сказочным экономическим, финансовым, технологическим наследием, с которого они получают дивиденды и которое ожидало Рейгана при его вступлении в Белый дом.
Перечислим составляющие этого актива.
Основной капитал, накопленный Соединенными Штатами после окончания войны, несравним ни с каким другим. Внутри своих границ Америка владеет громадными сетями инфраструктур, нередко современных: аэропорты, автодороги, университеты, заводы, недвижимое имущество и т. д. За границей многонациональные компании США контролируют гигантские активы, в значительной степени недооцененные, так как в бухгалтерских отчетах, часто составленных в ценах приобретения, нет учета современной переоценки их стоимости. Так, в 1980 г. размер американских инвестиций за границей доходил до 215 миллиардов. В 1987 г. он достиг 309 миллиардов долларов. (Paul Mentre.
L’AnUrique et Nous. Dunod.
1989). Это наследство, этот приобретенный капитал, не только приносит США большие доходы, но и позволяет существенно опережать других в области капиталовложений: еще в 1988 г. прямые капиталовложения американских компаний за границей составляли суммы, втрое превышающие японские инвестиции.
Природные ресурсы Америки числятся среди самых значительных на земном шаре; ее энергетические запасы, в частности природного газа и угля, огромны. Она владеет почти всеми металлами, за исключением нескольких стратегических руд. Наконец, американское население, четвертое в мире по численности, но первое среди развитых стран, представляет богатство, не имеющее равных в мире. В итоге, Америка сидит на груде золота.
Ее положение намного благоприятнее, чем положение Японии, у которой нет ни сырья, ни источников энергии, и к тому же, имея стареющее население, она все больше и больше будет нуждаться в рабочей силе на своей ограниченной территории.
В области технологий Америка также пользуется довольно значительным преимуществом относительно других стран. Самые великие исследователи, самые лучшие инженеры, самые блестящие студенты приезжают, при Рейгане и без него, работать в США.
Они привозят с собой капитал, который все считают самым ценным, серое вещество. Об этом достаточно свидетельствует только один признак количество Нобелевских премий, регулярно присуждаемых американским ученым.
Год за годом утечка мозгов питает Америку интеллектом, потому что Америка позволяет ему расцвести: важен не результат, а завоеванное преимущество, значение которого часто недооценивается. Например, все знают, что знаменитая ракета Patriot имеет японские компоненты, но тот факт, что Sony не смогла бы создать свои видеокамеры без интегральных микросхем Motorola, не рассматривается как событие, заслуживающее внимания.
Валютная привилегия оказывается определяющей. С 1945 г. (соглашение в Бреттон-Вудсе) доллар становится эталонной валютой в международных сделках.
Он является также основной резервной валютой, которую накапливают центральные банки большинства стран. Это чрезвычайная имперская привилегия, которая позволяет Америке расплачиваться, брать взаймы и финансировать свои расходы своей собственной монетой, в действительности распространяется дальше, чем принято думать. Американский экономист Джон Ньюэллер объясняет без обиняков (Le Monde, 10 июля 1990):
Представьте на минуту, что все, с кем вы имеете дело, принимают в оплату выданные вами чеки. Добавьте к этому, что все обладатели ваших чеков, распространившихся по всему свету, не инкассируют их, а воспользуются ими вместо денег, чтобы оплатить свои собственные расходы. Это повлечет два важных последствия для ваших финансов. Первое: если все станут принимать в оплату ваши чеки, вам больше будет не нужно пользоваться бумажными денежными знаками, достаточно вашей чековой книжки.
Второе: получив выписку из вашего счета, вы с удивлением обнаружите, что остаток на счете больше не истраченной вами суммы. Почему? Объясняется это вышеизложенным фактом, а именно тем, что выписанные вами чеки, должно быть, переходили из рук в руки, не будучи инкассированными. Что касается практических результатов, то это означает предоставление в ваше распоряжение бблыних средств для потребления и инвестирования.
Чем чаще другие будут пользоваться вашими чеками как деньгами, тем больше вы получите дополнительных денежных средств....

Дерегулирование—регулирование

Последний разрыв, вызвавший усиление роли финансов, это нарушение равновесия в мире. С 1973 г. мир потрясали то нефтяные и долларовые шоки, то коммерческие дисбалансы и долги третьего мира. Это выразилось в чудовищных, грубых колебаниях основных финансовых переменных: процентной ставки, курса валют, курса акций и облигаций на бирже.
Например, что касается процентных ставок, вариации, зарегистрированные за первые четыре месяца 1980 г. в США, превысили десять пунктов.
Естественно, в таких трудных условиях финансовые операторы пытались защититься, что вызвало увеличение количества новых сделок на срок и с опционом. Можно представить себе, каков риск для французского инвестора, намеревающегося провести в США операцию с перспективой на пять-десять лет. Если курс доллара упадет на 50% (что уже случалось дважды за десять лет), то будет поставлена под удар вся рентабельность инвестиций. Если для какого-либо импортера допустимые пределы колебания цены на рынке составляют несколько процентов, то изменение цены на такую же величину, но в сторону уменьшения равносильно для него катастрофе. Однако сегодня подобные вариации стали повседневным явлением.
Огромные финансовые массы, вращающиеся вокруг планеты, построены на совершенно нематериальном продукте, изначально призванном защитить от рисков, которые уже никем больше не воспринимаются как риски, но которым все подвергаются. Так мы подошли к первой из основных великих тенденций, которые вызвали к жизни финансовую глобализацию.
Эта тенденция инновация.
Инновация: новые технологии на службе мира финансов
Явление финансовой глобализации не достигло бы таких масштабов без новых технологических и юридических средств. В плане технологии первый элемент инновации прежде всего информатика и телекоммуникации, настоящее оружие в руках мира финансов.
Благодаря компьютерам, спутникам, кабелям финансовые данные могут свободно циркулировать по всему миру и мгновенно обрабатываться. Введение новых технологий позволило снизить на 98% стоимость операций. Сидя у своих экранов, золотые мальчики постоянно участвуют в работе различных рынков планеты.
В Париже расплачиваются бонами американского Казначейства. Договариваются об акции Elf-Aquitaine в Лондоне или Токио. Европейская ЭКЮ сначала котировалась в Чикаго.
Технология указала направление финансовой экспансии.
Второй элемент финансовый. Действительно, до семидесятых годов финансовая сфера оставалась не слишком-то творческой.
Банки предоставляли кредиты и торговали на рынках только традиционными ценными бумагами: акциями и облигациями. Но в течение последних пятнадцати лет на финансовых рынках появилось множество разнообразных новых продуктов, которых не было ранее.
Развилась сеть защищенных документов (контракты на срок, опционы). Появилось множество новых ценных бумаг с подписным купоном и др. Возникли новые экзотические названия: NIF, TRUF, MOFF1, и т. д.
Создалась совершенно новая финансовая сфера первостепенной важности. На чикагских рынках по сделкам на срок, где торгуют большинством этой новой продукции, объем сделок в два-три раза превышает соответствующий объем Уоллстрит. Эти финансовые новшества процветали в международном масштабе, подчеркивая глобализацию рынков.
Продукция, продаваемая в банковско-коммерческих центрах каждой страны, открыта для иностранцев. Государственные власти даже предпринимают шаги к интернационализации новых рынков. Французский рынок ценных бумаг MATIF является одним из рынков, в котором активно участвуют немцы, поскольку рейнская модель, со своими мощными банковскими учреждениями и вкусом к надежным и стабильным ценностям, значительно запоздала с введением этих сложных новшеств, которые, напротив, очень нравятся англосаксам: финансовая глобализация это также деньги, отошедшие от банковских строгостей, чтобы примкнуть к биржевым фантазиям.
В целом финансовая интернационализация значительно усилилась на основе англосаксонских концепций и технического исполнения.
Интернационализация финансовой сферы является прямым следствием ее развития. Но если посмотреть глубже, она также, и прежде всего, является отражением экономики, которая становится всемирной во всех областях и увлекает за собой финансы.
Это явление распространяется прежде всего через коммерцию.
Торговля старше капитализма. Новым является рост мировой торговли с 1945 г. Темп развития торговли вдвое выше темпа мирового производства. Это знак того, что пропорция благ и услуг, обмениваемых на международном рынке, по отношению к тем благам и услугам, которые остаются в стране, где они были произведены, растет.
Неизбежным следствием является то, что экономики открываются во внешний мир, как об этом свидетельствует соотношение импорта с валовым внутренним продуктом, которое удваивается в США с 1970 по 1990 г. и достигает 14%; оно достигает 23% во Франции в 1990 г. по сравнению с 15% в I960.
Динамика международной торговли очень сильна. Она влечет за собой интернационализацию промышленности под действием двух факторов. С одной стороны, предприятия стремятся завоевать новые рынки и внедряются как можно ближе к потенциальным клиентам. Это характерно для больших международных компаний. С другой некоторые предприятия должны переместить часть своего производства, чтобы снизить стоимость рабочей силы.
Так, предприятия электронной аппаратуры производят большую часть основных элементов устройств в Юго-восточной Азии.
Торговая и промышленная интернационализация вызывает гигантские международные финансовые потоки. Нужно финансировать мировую торговлю и международные инвестиции, страховать риски, возвращать в свою страну дивиденды и т. д. Финансовая динамика питается растущей потребностью в международных капиталах.
К этому добавляются финансовые переливы, возникшие за счет излишков нефти в странах-экспортерах нефти (ОПЭК) или за счет японских или немецких излишков, ищущих размещения в зонах, где не хватает капиталов.
В целом международные капиталы представляют вечно передвигающуюся по всей планете гигантскую массу. На валютном рынке объем ежедневных сделок составляет около 900 миллиардов долларов, что эквивалентно годовому валовому внутреннему продукту Франции. Для сравнения: общие резервы центральных банков достигают всего 700 миллиардов долларов. Капиталы пересекают границы, океаны, пустыни в тысячную долю секунды.
Они инвестируются одновременно на всех рынках планеты; это безостановочный и неослабевающий процесс. Мировая финансовая система работает в непрерывном режиме. Когда Токио закрывается, позиции переходят в руки Лондона, который как раз открывается, затем начинает работу Нью-Йорк, и спустя несколько часов все снова переходит к Токио. Финансовые посредники, т. е. банки, должны создавать мировые сети, охватывающие три крупных финансовых полюса: США, Японию и Европу.
Крупный японский коммерческий банк Nomura перевел свой центр управления рыночными операциями в Лондон. Теперь существует единый мировой рынок денег, океан, в котором деловые центры всего лишь челны, качающиеся на волнах колебаний капиталов.

Дерегулированиерегулирование

Последним, но не менее важным фактором глобализации является дерегулирование. Известно влияние регулирования на перелив капиталов.
В шестидесятые годы, во избежание основанного на штрафах регулирования, произошло массовое перемещение активов американских банков в Лондон, и таким образом был создан рынок евродолларов. И наоборот, дерегулирование может открыть шлюзы международных рынков. В Соединенных Штатах упразднение знаменитой регламентации Q, ограничивающей начисление прибылей по вкладам на предъявителя, удесятерило активность банков, ринувшихся в яростную охоту за клиентом.
Во Франции в 1978 г. были созданы банковские объединения, что явилось большой удачей, поскольку они управляют теперь 1 500 миллиардами франков.
Под американским и английским влиянием дерегулирование приняло всеобщий характер. Чтобы оставаться среди участников эстафеты, разные финансовые центры облегчили правила, устранили барьеры.
Во Франции Казначейство под натиском Лондона произвело массовое дерегулирование французских финансовых рынков. Особенно важно было избежать нанесения ущерба Парижу.
Таким образом, финансовая сфера существует по законам двойной логики. С одной стороны, она распространяется, преодолевая препоны границ и государств. Такова логика интернационализации. Финансовый мир больше не удовлетворяется слишком узкими для него национальными рамками. Он обращает в прах границы и вынуждает государства смириться с этим.
Мир, писал Нобелевский лауреат Морис Алле, стал огромным казино, где игорные столы разместились на всех долготах и широтах...
С другой стороны, финансовая сфера подчинена логике чистого, жесткого рынка, т. е. рынка без принуждения, без надзора, без границ, сопровождающегося множеством нововведений, но также и рисками краха и сомнительных дел.
Эти два качества определяют финансовую глобализацию основной сверхмощный вектор распространения модели ультралиберальной экономики. Неудивительно, что он затрагивает наиболее совершенно устроенные экономические культуры, т. е. экономические культуры рейнских стран.
Рей-гановская неоамериканская модель это троянский конь внутри рейнской модели.

9. Почему одерживает верх наименее эффективная организация экономики?

Здесь следует поставить точку и немного еще поразмышлять над основным парадоксом. Из двух вариантов капитализма, американского и рейнского, второй в целом эффективнее первого как в социальном плане, так и строго в области экономики. Однако, как мы видели, позиции первого с начала восьмидесятых годов укрепляются все больше как в психологическом, так и в политическом плане, включая и территории его конкурентов Германии, Швеции и даже Японии.
Неоамериканская модель, разумеется, распространяется и в странах Южного полушария, начиная с Латинской Америки, где, надо это признать справедливости ради, успех концепций США как в области экономической политики (дерегулирование, приватизация), так и в управлении предприятиями, является основным фактором экономического прогресса двух поднимающихся стран Чили и Мексики.
Но вернемся к сути нашей темы, т. е. к борьбе за влияние в мире обоих типов капитализма в индустриально развитых странах. Здесь мы представляем общую картину в несколько шаржированном виде, не искажая, тем не менее, смысла: худший охотится на лучшего повсюду; как гласит старый закон Грэшема, плохая монета охотится за хорошей.
Менее эффективный противник одерживает победу над своим более эффективным соперником. Странный контраст для эпохи, которая так высоко вознесла культ экономики: неоамериканская модель одновременно подтверждает свое психологическое продвижение и экономическое отступление.
Это напоминает автомобильный рынок, где все симпатии публики отданы марке автомобиля, впечатляющий кузов которого скрывает неисправность двигателя.
И наоборот, рейнская модель, выигрывая в эффективности, проигрывает во внешней притягательности.
Представим, что мы проводим опрос в слаборазвитых странах на тему Если бы у вас был выбор, то где вы предпочли бы жить: в Северной Америке или в Западной Европе? Вне всякого сомнения материальное положение легального иммигранта лучше в Западной Европе: зарплаты эквивалентны зарплатам в США, не считая социальной защиты; в рейнских странах существует настоящее право на приличное жилье, несравнимо превосходящее по качеству то, что может быть предоставлено в США.
Тем не менее, подавляющее большинство высказалось бы в пользу США, особенно молодежь. В Латинской Америке и в Азии это объясняется еще почти полной неосведомленностью об условиях жизни в Европе; и с наибольшей уверенностью можно сказать, что нет ни одной страны в мире, где Америка была бы столь популярной, как в коммунистическом Китае.
Но, вероятно, даже в Африке и в странах Восточной Европы большинство выбрало бы Северную Америку; Канаду, к примеру, во многом предпочитают Скандинавии. Почему?
Обозначить проблему это прежде всего поднять вопрос о рациональности экономического поведения, будь-то поведение индивидуальное или коллективное. Было бы весьма ошибочно считать, что экономика подчиняется только строгой логике интереса. Неверно думать, что экономические агенты никогда не начинают действовать, не взвесив прежде тщательно все за и против так, чтобы сумма их личных интересов в каком-нибудь деле в итоге гармонично сочеталась со знаменитой невидимой рукой рынка. Идеального homo oeconomicus (экономического человека), с математическим поведением, с холодно рассчитанными решениями, строго логичного индивидуума, которого приводят в пример теоретики в поддержку своих доказательств, не существует. Иными словами, страсти, иррациональность, изменения моды и подражательность управляют экономикой значительно больше, чем принято думать.
Что касается демократически выбранных правительств, то они не смогли бы освободиться от предпочтений, даже неразумных, своих избирателей. В экономике, как и в других областях, недостаточно того, чтобы идея была хороша сама по себе, ни даже того, чтобы она доказала свою правильность. Нужно, чтобы ее можно было продать политически.
Однако очевидно, что в глазах мирового общественного мнения добродетельному, уравнивающему, осторожному и скромному рейнскому капитализму не хватает привлекательности. И это еще слабо сказано.
Добавим, что в европейской идее большого рынка 1992 г. есть все для успеха, но нет ничего, что могло бы понравиться! И наоборот, ее американский конкурент, как настоящий актер, играет с огоньком и предстает перед публикой нарядным, романтичным и сопровождаемым тысячью легенд.

Привлекательность американского капитализма

Американский капитализм обладает почти всеми привлекательными чертами вестерна. Предлагается волнующая, полная приключений, напряженная, но притягательная жизнь доя сильных.
Экономика-казино создает захватывающие моменты, когда люди, дрожа от волнения при виде опасности, которой подвергается герой, аплодируют победителю и освистывают побежденного, как в цирковых играх. Здесь человека разыгрывают в рулетку. Этот капитализм неселен захваченной зрелищами битв экзотической фауной: акулами, соколами, тиграми и драконами. Что может быть привлекательней?
Что может больше способствовать созданию сказочных мизансцен? Между тем, в рейнской системе большая часть животных в экономической жизни это домашние животные, чье поведение лишено сюрпризов. Убожество! В рейнской системе жизнь вполне может оказаться активной, но она, вероятно, будет монотонной, скучной.
Рейнский капитализм напоминает управление отца семейства. Американский скорее вызывает в памяти фальшивые бриллианты Crazy Horse Saloon.
При солнечном свете один из них наверняка не сохранит привлекательности. Представьте, что вы хотите захватить рынок джинсов, пытаясь продать молодежи тирольские штаны!
Американский капитализм в собственном смысле слова является голливудским. Он вышел из шоу-бизнеса и приключенческого романа.
Вся используемая им терминология, обогащенная в годы правления Рейгана, несет на себе печать Голливуда. Разве случайно Майкл Милкен, изобретатель бросовых облигаций, приговоренный сегодня к десяти годам тюремного заключения с обязательным отбыванием и к трем годам условно, был назван королем американских банкиров?
Кинг (король) это прозвище Элвиса Пресли первого кумира мирового шоу-бизнеса.
Ответственное дело поглощения предприятия, как подчеркивает П. М. Хирш (American Journal of Sociology, январь 1986), описывается в газетах с использованием образов, почерпнутых из массовой культуры: модель вестерна (добрые злые, засады), пиратская модель, любовная история, покровитель из волшебной сказки (Спящая красавица), модель спортивной игры. При описании открытых предложений о покупке с целью поглощения язык становится агрессивным.
Этот жаргон достаточно богат, чтобы заполнить страницы специализированного словаря: медвежьи объятия, полководцы, специалисты по нанесению удара, золотые наручники, охотник на акул и т. д. Это жаргон приключенческих фильмов или комиксов, фабрикуемых в Голливуде. Образ игры, узаконивающий распространение таких явлений, как установление контроля над предприятием, оборачивается реальностью. Великая игра!
Несколько лет назад специалист с Уолл-стрит, цитируемый американским социологом Джоном Мадриком, иронизировал по этому поводу: Поглощения предприятий все больше напоминают игру, где главные исполнители так же далеки от реальности экономики и промышленности, как дети, играющие в Монополию (Taking America. New York.
Bantam Books. 1987).
Что это? Поиск элементов игры во всем? Американский капитализм источает не только дикое очарование джунглей и борьбы за существование. Это также сладкая родовая мечта о легких деньгах, о быстро нажитых состояниях, рассказы об успехах, которые привлекают совсем иначе, чем мудрое и терпеливое процветание рейнской модели.
Выражение составить состояние совсем не относится к рейнской традиции; оно неотделимо от американского капитализма, карикатурой которого предстает Лас Вегас.
Не в Цюрихе и не во Франкфурте развилась новая индустрия средств массовой информации, выражающих мечту make reach quick, страсть и волнение великих финансовых вестернов. Это зародилось в Чикаго или в Нью-Йорке. Однако сегодня даже во Франкфурте и Цюрихе кое-кто спрашивает себя, не настал ли момент сыграть в казино экономики-спектакля. И вот уже солидные отцы семейства, охваченные страстью к игре, направляют свой бинокль в сторону Crazy Horse Saloon. Мелкие немецкие и швейцарские акционеры хотели бы тоже если не играть в великие игры Власти, то по крайней мере выигрывать от времени время главный выигрыш на скачках.
Но такие люди встречаются в основном среди менеджеров нового поколения, не знавшего войны; эти люди, одержимые страстью составить состояние и имя, все чаще появляются в Швейцарии, Германии и Японии.
Но это волнение замыкается само на себе, это всего лишь пена на волне реальной экономики, нечто, выполняющее одновременно театральную, игровую и спортивную функцию.
Триумф средств массовой информации
Несмотря на неудачи, долги, промышленные провалы и неравенство, американский капитализм остается подлинной звездой средств массовой информации. Он единственный капитализм, проклинаемый своими противниками (которых осталось уже не так много), мифологизированный своими защитниками, эпопея которого неустанно рассказывается сценаристами.
Каковы бы ни были его неудачи, он остается на вершине успеха у средств массовой информации. Это нормально. Будучи верным отражением своей публики, средства массовой информации любят острые ощущения, героев-про-жигателей жизни, финансовых акробатов, битвы гигантов, белых или черных рыцарей, манихейство и внешние признаки богатства. Журналистский триумф американского капитализма всего лишь сопутствующее явление, которому экономисты могли бы не придавать большого значения. Но происходит обратное.
Это явление в большой степени объясняет распространение влияния неоамериканского капитализма.
Средства массовой информации играют всевозрастающую роль в экономической жизни, хотя бы в той ее сфере, которая связана с работой биржи. Предприятие, имеющее крышу над головой и включенное в международное рейтинговое агентство, предприятие, с которым должны считаться на рынке, чтобы предоставить ему необходимое финансирование, входит в мир рекламы, имиджа, спектакля.
Ему больше уже не достаточно быть, ему нужно казаться. Восьмидесятые годы были отмечены взрывом коммуникаций и небывалым масштабом освещения экономики в средствах массовой информации.
Экономические актеры становятся персонажами фельетонов, и зрители ожидают от них, чтобы они были на высоте сценария. Хороший руководитель предприятия не может довольствоваться тем, чтобы быть солидным управляющим. Нужно, чтобы он был победителем, непрестанно наращивал свою мощь, поражая противников, осуществлял победные набеги и умел позировать для фотографов, поставив ногу на один из своих трофеев. Его образ будет идентифицирован с образом предприятия, его вид, расписываемый средствами массовой информации, будет так же важен, как его счет или доля участия на рынке.
И наоборот, как мог бы вдохновить средства массовой информации суровый и неразговорчивый член правления немецкого предприятия? Как воспламениться под влиянием скромного обаяния банкира из Цюриха или Франкфурта?
У средств массовой информации свои законы, это законы видео и аудио. Они требуют подчинения правилам спектакля.
Таким образом, карикатурная реклама неоамериканской модели через средства массовой информации работает в обоих направлениях. Она несомненно является одним из ключевых моментов психологического успеха этой модели, но одновременно усиливает и ее недостатки.
Главы предприятий, налетчики (скупщики акций с целью поглощения) или молодые волки, представляемые средствами массовой информации, должны отныне, как голливудские звезды, соответствовать своему общественному образу, что иногда доходит до смешного. Сколько авантюрных решений, сколько завоевательских планов было принято под влиянием самолюбования и, в чем никогда не признавались, только из желания понравиться средствам массовой информации.
Экономика-казино играет в спектакле, где она является главным действующим лицом, но одновременно и заложницей этого спектакля.
Рекламирование экономики средствами массовой информации, как известно, пересекло Атлантику одновременно с неоамериканской моделью. Мало-помалу европейские патроны открыли для себя, что их вид имеет некоторое значение для успеха дела, что плохое выступление на телевидении или пара слов, произнесенных перед микрофоном, могут им дорого стоить. Они должны были привыкнуть к тому, что средства массовой информации определяют их место, как это происходит с певцами или спортсменами. Они должны были согласиться стать персонажами общества зрелищ.
Что касается самих предприятий, то они должны были взять в помощники, с переменным успехом, советников по контактам, в обязанности которых входило поддержание имиджа предприятий, прибегая иногда к языку мольеровских врачей. В 1980 г. выражение советник по контактам было почти неизвестно во Франции.
Сегодня предприятия не могут без него обойтись, и молодые Растиньяки мечтают о такой карьере.

Надежды на миллиарды

Подойдем к проблеме конкретно. Для капиталиста, да еще ря начинающего капиталиста нового поколения, цель жизни очевидна составить состояние.
Это очевидно сегодня, но вчера было не так. Наиболее крупные промышленники Франции, такие как Жак Клавель, Оливье Лесерф, Дидье Пино-Валенсьен, Антуан Рибу, просто забыли о сколачивании состояния, занимаясь исключительно успешно развитием своего дела.
В Германии это правило. В Соединенных Штатах это немыслимо: успех предприятия и прибыли, которые из него извлекает хозяин, две тесно связанные вещи. Задача состоит в том, чтобы быстро нажить состояние. Для этого надо следовать правилу: дешевле купить, чем пестрить. Мы уже успели заметить бесчисленные применения этого правила.
В соответствии с ним мы различаем два благовидных способа обогащения.
Первый заключается в том, чтобы изобрести продукт, услугу или проект (например, клуб Med Джильберта Тригано и контракт доверия Дарти) и их продавать. Но, чтобы выйти на широкую публику, изобретатель всегда должен иметь интерес, а часто и вкус к рекламе через средства массовой информации, говоря иначе, он должен уметь порадоваться сам.
Второй способ, более изощренный, более хитроумный, заключается в том, чтобы набрать денег на финансовых рынках. Сложившиеся организации могут сделать это без шума, но это невозможно для индивидуума, работающего на свой личный счет. Сначала он должен стать известным, чтобы затем привлечь сбережения.
Какая радость показать, что ты способен продать тысячам мелких вкладчиков надежды на миллиарды!

Две речи в Брюгге

Начинается вторая фаза капитализма, которую можно назвать развитие капитализма в рамках, очерченных государством. Все реформы направлены к одной цели исправить эксцессы рынка, умерить насилие капитализма.
Повсюду государство выступает как оплот против произвола и несправедливости свободного рынка. Государство выступает как защитник бедняков. Государство прилагает усилия к тому, чтобы посредством законов, декретов, принимаемых под давлением борьбы рабочих, и с помощью коллективных соглашений сделать более гуманным первоначальный капитализм. Развитие трудового права, постоянное развитие налоговой системы и системы перераспределения, изменения в законодательстве все направлено только на одно. Разумеется, Америка, которая частично избежала драмы рабочего вопроса, не существует в том же ритме.
Но, начиная с великого кризиса 1930 г., она присоединяется к Европе: от Рузвельта до Картера, пройдя через правление Кеннеди и Джонсона, Соединенные Штаты в течение полувека постоянно проводили, как и Европа, политику создания смягченного варианта капитализма, все же не переходя к послевоенному государству-Провидению.
Не будем забывать, что в течение всего этого периода, отмеченного усилением роли государства, капитализм развивается с некоторого рода отступлениями под мощным моральным и политическим давлением своего противника коммунистической идеологии, которая присвоила себе привилегию надежды и будущего. Сегодня надо напрячь память, чтобы вспомнить, до какой степени сильным было это давление. Тридцать лет тому назад Франсуа Перру, один из наиболее глубоких экономистов, писал: Капитализм был так часто и открыто атакован и так явно оспаривался, что для многих он стал олицетворением врага рода человеческого. Осудить его еще раз значит взять на себя безопасную и бесславную роль. Защитить его дело значит выступить перед судьями, в кармане которых заготовлен смертный приговор (гл.
Капитализм из книги Как знать?) (Que sais-je? 1962).
1991 г.
Однако за последние десять лет движение стало обратным... В излишнем стремлении охватить экономику и руководить ею государство могло задушить ее. Слишком стараясь смягчить безжалостность рынка, государство его парализовало. Людям надоело вечно зависеть от бюрократии, которая все больше становилась похожей на фантазии Кафки.
Вспомните о войне службы скорой помощи в Великобритании зимой 1979 г.; она сделала больше чем достаточно, чтобы дисквалифицировать лейбористов и привести к власти госпожу Тэтчер.
Порядок приоритетов изменился. Государство больше не воспринимается как защитник или организатор, его стали Считать паразитом, тормозом, балластом. Мы вошли в третью фазу: капитализм вместо Государства. Нам понадобился добрый десяток лет, чтобы по-настоящему это осознать. Все началось в 1980 г. с почти одновременным избранием Маргарет Тэтчер в Англии и Рональда Рейгана в Америке.
Сколько в то время было наблюдателей, которые поняли, что на этот раз дело было не в простом переизбрании? По ту и по другую сторону Атлантики к власти пришла новая идеология капитализма.
Бе основополагающие принципы известны. Их приблизительно можно определить в следующих словах: рынок хорошо, государство плохо.
Социальная защита, рассматриваемая как критерий прогресса общества, теперь осуждается и обвиняется в поощрении лени. Ранее налог считался основным средством примирения экономического развития с социальной справедливостью. Теперь прежняя налоговая система обвиняется в ослаблении заинтересованности самых динамичных и смелых. Следовательно, нужно сократить налоги и социальные взносы, дерегулировать, т. е. заставить государство отступить по всей линии, чтобы рынок смог высвободить творческую энергию общества. Следовательно, уже недостаточно, как в XIX веке, противопоставить капитализм государству, речь идет о том, чтобы сократить поле деятельности последнего до минимума, заменить, насколько возможно, государство силами рынка.
В XIX веке капитализм не осмеливался занять место государства ни в области здравоохранения, ни в области образования, ни в прессе, а также отдать школы, больницы и газеты в руки частной инициативы. Но в наше время в большинстве развитых стран бесчисленные виды деятельности, начиная с радио и телевидения, переходят из общественного сектора в частный от подачи воды до пересылки почтовых отправлений; в частные руки переходит и уборка мусора.
До 1991 г. включительно еще можно было спрашивать себя, не является ли эта революция консерваторов временной фазой, сменой курса без будущего. В Европе многие в это верили и не жалели иронии насчет рейганизма и тэтчеризма. Сегодня еще можно спрашивать себя насчет будущего этой политики в Англии.
Действительно, в Лондоне Джон Мэйджор, пришедший к власти после Маргарет Тэтчер, быстро принял символические меры, идущие вразрез с тэт-черовской философией, например упразднение налога на жилье в тэтчеровском варианте. Но по другую сторону Атлантики, наоборот, рейганизм укрепил свои позиции в общественном мнении.
Война в Персидском заливе, победа генерала Шварцкопфа, за которой последовало триумфальное возвращение золотых мальчиков, и поразительный подъем доллара освободили Америку от прошлых унижений и сомнений. Америка снова убеждена, что ее капитализм лучшая система в мире.
И не одна Америка так думает. Именно по той причине, что весь или почти весь мир верит в успех революции консерваторов и пытается использовать ее рецепты, наступает коренной исторический разрыв.
Это верно для бывших коммунистических стран, где еще никто не слышал ни о социально-рыночной экономике, ни о рейнской модели. Прежде чем Польша смогла создать банковскую систему, достойную этого названия, она уже открыла Варшавскую биржу в бывшем Доме коммунистической партии и Лех Валенса объездил Западную Европу, проповедуя идеи парней из Чикаго. Это верно и для развивающихся стран. До прихода к власти Рейгана казалось, что в этих странах импульс развития дает государство, как в Японии и Южной Корее.
За последние годы наиболее блестящие успехи были достигнуты в странах, где, как в Чили, Мексике и Таиланде, были проведены дерегулирование и приватизация.
Впрочем, необходимо отметить, что если в Европе наиболее эффективной является рейнская модель, то перенос в третий мир ее социал-демократического варианта слишком часто служил предлогом для разрастания убыточных общественных предприятий и правительственного вмешательства, которые только питали коррупцию. Тяжело урезать общественные расходы, сокращать некоторые налоги, приватизировать, дерегулировать, но часто это идет на пользу экономике страны.
К тому же в Европе большой рынок 1992 г. в сильной степени основан на рейгановских идеях максимум конкуренции и минимум государства. Из этого вытекает долгосрочное основное социальное последствие: пока единый рынок не будет охвачен политическим союзом, каждое правительство двенадцати стран членов Сообщества будет все более вынуждено, каковы бы ни были его собственные политические предпочтения, усилить конкурентоспособность своей эконо-мйки путем пауперизации государства и, вслед за Рейганом, уменьшить налоги на богатых и обложить дополнительным налогом бедных., Это уже началось.
Кроме того, в большинстве университетов и школ управления преподавание будущим сотрудникам и руководителям предприятий основано на внушении идеи, что в этом заключается смысл истории и закон будущего. В течение веков демократические силы Европы мало-помалу ограничили и умерили капитализм; теперь роли переменились вследствие интернационализации экономики, презирающей бессилие разобщенных государств, выступающих друг против друга.
Очевидно, что по крайней мере с 1991 г. мы вступили в фазу капитализма вместо государства.
Данная книга показывает, что этот исторический разрыв часто является источником динамизма и процветания, но он сопровождается социальной ломкой, часто драматичной и опасной. Нельзя считать, что основная часть социального прогресса, достигнутого в течение века, носила антиэкономический характер; нельзя согласиться с мыслью, что под предлогом экономической выгоды все индустриализированные экономики непоправимо огрубеют, придут к социальному регрессу во всех областях: в содержании городов, здравоохранении, школе, а также к ослаблению справедливости и солидарности и т. д. Парадокс заключается в том, что de facto все как будто согласились с этим регрессом. Перед лицом волшебной рейгановской модели рейнский капитализм, достоинства и даже превосходство которого я здесь подчеркнул, имеет столько же очарования, сколько старая дева из провинции, закосневшая в своих традициях, с глубоко укоренившейся тоской по гуманизму, отягощенная своими понятиями о порядочности и своей предусмотрительностью. Одном словом, она выглядит, как муравей из басни по сравнению со стрекозой.
Она прижимается к стене, идя по улице, и не осмеливается войти в мюзик-холл.
Я нахожу этот парадокс неслыханным, глубоко ошибочным. Я часто спрашиваю себя, что нужно сделать или сказать, чтобы каждый понял, что поставлено на карту. Пе думаю, что было бы очень результативно взывать к великим принципам.
Я сомневаюсь в пользе заклинаний.
Зато я глубоко чувствую правдивость афоризма Лао-цзы, утверждающего, что все мировые проблемы можно свести к такой простой вещи, как зажарить рыбку. Нужно верить в добродетель педагогики, нужно верить в разум граждан демократического государства при условии, что они будут правильно информированы.
Но как сделать, чтобы послание дошло до адресата?
В сущности это возможно, достаточно представить себе, что конкретно произойдет в нашей повседневной жизни, если отход капитализма от прежнего пути продолжится до его логического завершения. Что произойдет, если Европа и Франция перейдут на рейгановскую модель развития? Гипотеза не представляется мне такой уж нелепой. Постепенная американизация Европы не ограничивается экономикой.
Движение значительно глубже. Анкета Центра исследования и документации по вопросам потребления, опубликованная 30 декабря 1990 г., это попытка дать анализ основных изменений, произошедших в поведении, бытовых привычках и в образе мыслей французов. Результаты этой анкеты, опубликованной в разгар кризиса в Персидском заливе, к большому сожалению, не обсуждались средствами массовой информации.
Центр исследования и документации по вопросам потребления указывает на четыре коренных изменения.
1. Реабилитация денег, представляющая в нашем старом обществе, с его католическими традициями, основной поворот, что сближает нас с англосаксонским миром.
2. Торжество индивидуализма, называемое Центром исследования каждый за себя. Одновременно происходит небывалый упадок коллективных обязательств, профсоюзов, ассоциаций и т. д.
3. Социальная ожесточенность, особенно в мире труда, и обострение новых стрессов, связанных с конкурентной борьбой, со страхом потерять работу и т. д.
4. Унификация манеры поведения, особенно заметная при сравнении Парижа и провинции, в частности под влиянием телевидения, ставшего гегемоном.
-Каждый из этих пунктов заслуживает того, чтобы его развить. Все четыре явления направлены в сторону американизации французского общества.
Если общество незаметно американизируется, то не так уж нелепо представить, что его экономика последует тем же путем и притом до конца.
За лишние 16 400 франков...
Что произойдет в этом случае? Попытаемся это представить со всеми предосторожностями, которых требует подобного рода перспективное и статистическое упрощение.
Возьмем с этой целью простой, но определяющий параметр налоговую систему.
Именно налоговая система определяет прежде всего богатство, иными словами, могущество государства, его способность регулировать силы рынка и защищать от него слабых.
Проведем небольшой элементарный подсчет. Во Франции размер обязательных отчислений (налоги, сборы, взносы в общественные организации и т. д.) составил в 1990 г. 44.6%.
В этом отношении случай Франции особенно интересен, так как из всех стран сравнимого значения Франция издавна опережает всех по уровню обязательных отчислений; положение тем оригинальней, что бюджет государства управляется очень строго. Объясняется это тем, что Франция также единственная страна из ей подобных, которой не удалось справиться с контролем за расходами на социальную защиту.
Так, из 100 франков, которые производит француз, он отдает 44.60 франка государству или организациям, которые от него зависят. В США тот же показатель сегодня немного ниже 30%. Представим, что во Франции размеры обязательных отчислений стали такими же, как в США. Валовой внутренний продукт Франции составляет около 6 300 миллиардов франков. Если размеры обязательных отчислений станут 30% вместо 44.6, то все французы вместе сэкономят около 920 миллиардов франков.
Деньги, изъятые таким образом у государства, оказались бы в нашем кармане. Это немалая сумма, она составляет 16 400 франков на каждого француза. На семью из четырех человек получится довольно кругленькая сумма: 65 600 франков дополнительного дохода в год!
Есть из-за чего обратить всех налогоплательщиков, начиная с наименее обеспеченных, в сторону сверкающего притягательного рейганизма. 65 600 франков в год эквивалент минимальной гарантированной межпрофессиональной заработной платы.
Так ли это? Рассмотрим вопрос подробнее.
В действительности за этот подарок нужно будет в свою очередь заплатить, и гораздо дороже, чем думают. Нельзя одновременно обобрать государство и возложить на него прежние задачи.
Все виды расходов, которые сегодня берет на себя государство, включая местные и региональные общины, должны будут оплачиваться каждым из нас в отдельности. Какого рода эти расходы?
Можно привести в качестве иллюстрации несколько примеров.
Конечно, социальная защита. Наступит конец автоматическим возмещениям на 80% расходов на медицинскую помощь и лекарства.
Забыт доступ в любую больницу, к новейшей медицинской технике сканеру, эхографии и т. д. Каждый француз должен был бы сам решать свои проблемы расходов на здоровье, жилье, питание и путешествия. Если он станет жертвой нечастного случая, дорожного происшествия и его отвезут на скорой помощи в больницу, то он должен будет привыкнуть к мысли, что, прежде чем оказать ему какую-либо помощь, у него или у его семьи спросят, каковы его личные средства и кто оплатит счет.
Возникнет еще более опасное последствие: большая часть дополнительных пенсий будет сильно сокращена. Я говорю о дополнительной, а не об основной пенсии, или об обеспечении старости.
Действительно, во Франции, как и в других странах, основная пенсия финансируется за счет национальной солидарности, путем обязательных отчислений; это верно даже для США, где эта основная пенсия составляет даже единственную форму общей социальной защиты. Следовательно, если предположить, что Франция сократит размеры обязательных отчислений до 30% валового внутреннего продукта, то в принципе основная пенсия по аналогии с США будет по-прежнему выплачиваться.
Что касается дополнительных пенсий, то по сравнению с другими странами Франция имеет отличие первостепенной важности: наши дополнительные пенсии также финансируются в основном за счет обязательных отчислений, в то время как в других странах они выплачиваются из доходов от накоплений, специально откладываемых с этой целью из года в год. Следовательно, в других странах сокращение обязательных отчислений, каким бы радикальным оно ни было, не окажет влияния на дополнительные пенсии. Во Франции, напротив, сократить взносы значит сократить свои пенсии.
В данном случае наша система держится только на налоговом принуждении.
Школа. В случае сокращения обязательных отчислений больше уже не придется мечтать о бесплатном обучении от детсада до университета.
Каждый сможет дать своим детям только то образование, которое позволят дать его средства и не более. Полный курс обучения в хорошем американском университете составит от 100 000 до 150 000 франков, не считая расходов на жилье, университетские столовые и т. д. Тем самым хорошие школы и длительное обучение снова станут, за исключением стипендиатов, привилегией детей из богатых семей.
Общественный транспорт. С полным основанием можно предположить, что он быстро достигнет такого же состояния, как в США, т. е. станет обветшалым, неудобным, плохо содержащимся. Первостепенную роль станет играть личный легковой автомобиль со всеми вытекающими из этого последствиями: головокружительное повышение стоимости парковки, паралич городов и т. д.
Общественное обустройство. Невозможно представить, что оно будет таким же, как сейчас. Все, что в настоящее время находится на попечении местных общественных организаций, все, что принадлежит государству, пострадает с обнищанием администрации: общественные сады и зеленые насаждения, дороги и шоссе, вокзалы и аэропорты и т. д. Тенденция к украшению городов или даже к обеспечению прежнего ухода явно исчезнет.
Стоит подумать о том, какое зрелище представляет большинство больших американских городов. Речь идет не только о приятном для глаза.
Все исследования показывают, что качество коллективного устройства является важным фактором конкурентоспособности предприятий.
Неравенство. Механизмы перераспределения посредством налогов работали бы очень слабо. Отсюда возникло бы последствие: социальное неравенство, которое и так растет, сделает такой скачок, что значительно нарушит равновесие общества. С одной стороны, будут существовать богатые, которые стали еще богаче, с другой бедные, все более и более забитые, неграмотные, исключенные из общества, т. е. лишенные минимального обязательного дохода, которым сегодня пользуются сотни тысяч, и отданные на милость частной благотворительности. Новые бедные станут еще беднее, и их число возрастет.
Трудно вычислить, в какой степени этот социальный регресс повлияет на общественный беспорядок (насилие, правонарушения, наркотики и т. д.). Одно можно сказать с уверенностью: число беспорядков будет велико.
Труд и безработица. Здесь находится отправная точка неамериканской модели. Начав с полной занятости во время славного тридцатилетия, Франция непрерывно в течение двадцати лет создает все более многообещающие планы борьбы с безработицей и одновременно все растущее число безработных, которых все труднее снова включить в число работающих. Теперь безработные составляют более 10% активного населения.
В Соединенных Штатах, наоборот, считается, что политика полной занятости грешит против разума. Однако со времени правления Рейгана безработицу в США удалось сократить почти вдвое, доведя ее до 6%.
Это было достигнуто не путем увеличения, а напротив, путем уменьшения помощи, что принудило безработных все чаще соглашаться на неквалифицированную и низкооплачиваемую работу; в первом ряду таких новых рабочих мест, число которых неуклонно растет, находятся частный сыск и должности телохранителей всех видов.
Что лучше: большее число безработных, получающих пособие, или растущее число низкооплачиваемых работников? Чтобы сделать эту тему капитализм против капитализма более ясной, следует отметить два момента: только рейнские страны сумели доказать, что щедрая защита может шагать рука об руку с более производительной экономикой; что касается Франции, то она не смогла сдержать рост обязательных отчислений и прочно сохранить социальную защиту в прежнем состоянии.
Можно бесконечно удлинять перечень подобных примеров, но нужно ли это? Я хочу только показать, что развитие от одной формы капитализма к другой неизбежно должно сопровождаться переменами в образе жизни каждого, переменами, более глубокими, чем принято думать.
В сущности, если бы мне пришлось вобрать в одну фразу все факторы, составляющие принципиальное различие между обоими вариантами капитализма, то я сказал бы следующее: неамериканская модель решительно жертвует будущим в пользу настоящего. Однако в наше время инвестиции в будущее в самых разных формах являются первым источником богатства, может быть, даже новым путем к мудрости.
Особенно это касается европейцев, каждого европейского гражданина, поскольку ЕЭС станет главным полем битвы обеих форм капитализма. Итак, или или.
Или европейские граждане не смогут понять, от чего в основном зависит их судьба, и не примут надлежащих мер, чтобы побудить свои правительства сделать скачок к политическому союзу и заставить их решиться на это, и тогда ничего другого не произойдет, кроме того, что единый рынок начнет разваливаться. Если у нас не хватит прозорливости на то, чтобы объединиться и выбрать свое будущее, то мы потеряем саму способность к этому. Мы снова впадем в тоску европессимизма, неизбежно соскользнем к той неоамериканской модели, прообразом которой являются окраины Лиона, Манчестера и Неаполя.
Вдобавок к нашему бессилию нас будут осаждать толпы из третьего мира, с Востока и Юга, пытающиеся просочиться через наши границы, чтобы присоединиться к новому третьему миру наших окраин.
Или мы отправимся в путь, ведущий к Соединенным Штатам Европы. Тогда мы сами сможем выбрать для себя лучшую социально-экономическую модель, которая уже начала приносить плоды в одной части ЕЭС и которая станет европейской моделью.
Нам необходимо сформировать Соединенные Штаты Европы, чтобы создать экономическую систему, лучшую чем экономическая система Соединенных Штатов Америки.
Это дело каждого из нас. Для каждого из нас судьба завтрашнего дня решается сегодня.

Приложения

Две речи в Брюгге
Европа балансирует между двумя концепциями капитализма. Станет ли единый рынок 1992 года в основном зоной свободного обмена?
Если предположить подобный ход развития, то к 2000 году европейский капитализм станет копией капитализма неоамерикан-ского.
Вместо того, чтобы ограничиваться созданием общего рынка, предложит ли Европейское Сообщество свой оригинальный путь, направленный на развитие настоящего политического европейского союза федерального типа? Только при этом условии рейнская модель сможет создать прототип нового европейского капитализма.
Эта дилемма будет находиться в центре двух межправительственных конференций, намеченных на конец 1991 года и посвященных, с одной стороны, экономическому и валютному союзу, а с другой союзу политическому.
Нет ничего, что осветило бы этот основополагающий спор лучше, чем две большие речи, произнесенные в колледже Европы в Брюгге сначала госпожой Тэтчер 20 сентября 1988 г., а затем Жаком Делором 17 октября 1989 г.
Очевидно, что основная цель госпожи Тэтчер заключалась в том, чтобы заранее оспорить идеи Жака Делора, а последний захотел ей ответить.
1. Что такое Европа?
Маргарет Тэтчер
а) Госпожа Тэтчер дает определение Европы прежде всего через отрицание: Европа не была создана согласно Римскому договору/
б) Европа это географическая, культурная и историческая общность (христианское мировоззрение долго было символом Европы), а также демократические свободы.
Призвание Европы стать семьей наций, которые постепенно достигают все большего взаимопонимания.
Жак Делор
а) Председатель Комиссии ничего не говорит об истории Европы. Для него важно будущее Европы.
2. Что такое Европейское Экономическое Сообщество?
Маргарет Тэтчер
а) В данном случае первая реакция тоже негативна: Сообщество не является самоцелью .

Дзайбацу по-европейски

Если Франция хочет продвигаться по пути создания системы одновременно и более производительной, и более сплоченной в социальном плане, каковой является рейнская модель, то нужно принять во внимание новый парадокс, противоречащий большинству усвоенных нами идей: мощь финансовых учреждений (банков и страховых компаний) необходима в целях сочетания экономической эффективности с социальной справедливостью. Так, Роже Фору заявил: Я за германскую модель, так как в ней финансы действительно служат развитию промышленности.
Франция страдает от нехватки, слишком часто неосознаваемой, нехватки надежных и стабильных акционеров. Чтобы укрепить верность акционера, нужно сделать эту верность выгодной.
Краткосрочные сбережения, дающие акционеру преимущества при уплате налогов, скорее ведут к тому, что эти сбережения будут отданы во власть открытых торгов с целью поглощения. Чтобы мелкий акционер приобрел, наряду с менеджерами, вкус к хорошему управлению, основанному на принципе долгосрочности, нужно снова восстановить прежний сберегательный счет на длительный срок.
Этот счет на длительный срок будет предназначен для акций обществ БЭС. Владелец этого счета сможет покупать и продавать акции по этому счету, не выплачивая налогов за сверхприбыль до тех пор, пока он не уменьшит общей суммы сбережений, помещенных на этот счет. Для владельцев долгосрочного сберегательного счета должен быть установлен потолок, до которого сумма сбережений освобождается от социального налога на богатство.
В результате глава предприятия, владеющий 25% какого-либо общества, не должен будет декларировать соответствующий капитал для уплаты налога на имущество.
Что касается обществ, то в соответствии с порядками, установленными в Германии, было бы разумно больше облагать нераспределенные доходы, и также больше облагать дивиденды, выплаченные в бумагах, а не наличными, так как дивиденды, выплаченные в бумагах, способствуют тому, что сбережения остаются на руках и наносят ущерб перераспределению в соответствии с законами рынка.
Все это позволило бы нашим крупным финансовым учреждениям собрать больше капиталов на рынках, чтобы их вложить на собственный риск, как это делают японские или немецкие страховые компании и банки, в виде капитала или долгосрочного займа.
Вот почему президент банка Crtdit lyonnais Жан-Ив Ха-берер стал пропагандистом универсального банка, устроенного по немецкому образцу. Отметим любопытный момент: в грандиозных дебатах, которые сегодня происходят в США по поводу проекта банковской реформы, представленного в феврале 1991 г. Казначейством, обсуждается вопрос, не должна ли эта реформа взять пример с немецкой и японской моделей.
Самым выразительным в данном деле является аргумент противников подобного развития: поскольку в США банковские депозиты обеспечиваются федеральным правительством, то универсальная банковская система еще больше увеличит риск от федерального обеспечения, которое сегодня находится на грани банкротства.
Франция должна приблизиться к рейнской модели, чтобы укрепить свою особенно уязвимую капиталистическую ткань; этот вывод не высказан, но он с очевидностью вытекает из исследования Института предприятий Стратегия капитала и акционериата, опубликованного в январе 1991 г. Притом что с 1990 г. мода на открытые предложения о поглощении уступила место бракам по расчету и внутренней концентрации групп, организованных по принципу каскада, слабость собственных фондов французских предприятий и к тому же неустойчивость системы сберегательных учреждений, где сегодня доминируют кассы краткосрочных вкладов и общественные фонды сбережений, создают на французских предприятиях ту же нестабильность, что и в Америке. Около сорока высококвалифицированных специалистов, принявших участие в исследовании Института предприятий, пришли к следующему выводу: Ежемесячная публикация классификации эффективности производит тот же эффект, что и публикация квартальных результатов деятельности руководства американских компаний: руководители акционерных обществ создают условия для близорукой политики, которая в данном случае выражается в быстром обращении портфелей.
Сегодня страховые кассы и кассы по краткосрочным вкладам мало-помалу заменили собой мелких единоличных держателей акций, которые когда-то всю жизнь хранили ценные бумаги, имеющие высокий курс, чтобы завещать их детям.
Исходя из этого интересно отметить, что, потребовав сначала налоговых льгот для обеспечения стабильности акционериата, Институт предприятий предложил настоящий сдвиг в сторону рейнской модели. Он выдвинул устав общества с наблюдательным советом и правлением с целью сбалансировать полномочия акционеров с полномочиями управленческого аппарата: уставное ограничение прав на голосование для одного и того же акционера и применение прав повторного голосования, и подчеркнул при этом, что эти два предложения противоречат проекту пятой директивы Брюсселя (который в основном написан под влиянием англосаксонской модели).
Вам скажут, что, очевидно, не надо доверять Европе и идеям Комиссии! Вот именно этой-то нелепости и нельзя допускать. Действительно, множество технических положений Брюссельской комиссии в промышленной и финансовой области больше вдохновлены англосаксонской, чем рейнской моделью; но это объясняется тем, что комиссии предложили подготовить не социально-рыночную экономику в рамках европейского организованного общества, т. е. федеральной организации, но просто единый рынок материальных ценностей и услуг.
Если создание этого рынка не будет сопровождаться усилением сети европейских финансовых учреждений, то он неизбежно распространится на рынок контроля над предприятиями.
Но на этом рынке предприятие, естественно, рассматривается как товар. Вот почему, в то время как вся политическая традиция, социальные устремления и требования ее финансовых структур должны были бы толкать Францию к рейнской модели, она, наоборот, отклоняется в сторону англосаксонской. Почему она делает обратное тому, что хочет и должна делать? Просто потому, что теперь она имеет дело с гигантскими проблемами, которые отныне далеко превосходят предел возможностей одного государства.
С тех пор, как экономика развитых стран быстрыми темпами становится международной, государства этих стран выводятся из игры, независимо от политической ориентации их правительств.
Почти напрасно требовать от государства обеспечения более социальной политики. Оно больше ничего или почти ничего не может сделать в этом плане.
Если мы хотим обуздать капитализм, не нанеся вреда его эффективности, то нужно обращаться не к французскому правительству, а к Европе. Нужно, чтобы Европа создала мощные финансовые структуры дзайбацу по-европейски, к сожалению для модели Европейского объединения угля и стали (ЕОУС).

БОУС европейский прототип рейнской модели

Жизнь и пример Жана Моннэ говорят нам много и о недавнем развитии неоамериканской модели, и о доминирующем влиянии ее развития, оказываемом на европейский проект.
Мелкий торговец коньяком, ставший крупным банкиром, Жан Моннэ был человеком, разделявшим систему ценностей Рузвельта, Трумэна и Кеннеди. Решительно благосклонный к рыночной экономике, он сделал больше, чем кто-либо, чтобы вывести Францию из протекционизма и ввести ее в систему международного свободного обмена.
Будучи в достаточной мере капиталистом, чтобы отказаться, когда он стал генеральным комиссаром по планированию, от какого-либо вознаграждения со стороны государства с целью сохранения полной независимости, Жан Моннэ имел весьма точную рейнскую концепцию рыночной экономики. Он представлял ее только как экономику социально-рыночную.
Работа, которую он выполнил во Франции в рамках создания плана развития, служит тому доказательством. Особым доказательством служит концепция, которой он руководствовался, когда основал в 1952 г. Европу, начиная с ЕОУС с Высокой Властью (вот название, над которым стоит задуматься).
Нужно было сначала создать общий рынок, установить полную свободу обменов на два важнейших продукта, служащих для ковки военного оружия в Европе, на уголь и сталь.
Одновременно нужно было обеспечить реконверсию железных рудников и угольных шахт Европы, которые становились все менее конкурентоспособными по сравнению с третьими странами. Отсюда возникла огромная социальная проблема.
В целях решения этой проблемы Жан Моннэ добился того, что правительства и парламенты шести стран основателей Европейского объединения угля и стали (ЕОУС) допустили необходимость создания учреждения, название которого сегодня имеет несколько фольклорный оттенок Высокая Власть ЕОУС. Эта Высокая Власть обладала широкими полномочиями в сфере регулирования и мощной налоговой и финансовой силой, предназначенной, с одной стороны, для создания благоприятных условий для продуктивных инвестиций, а с другой для финансирования очень активной социальной политики.
Европейская налоговая система, европейская Высокая Власть, занимающаяся судьбой угольных шахт и рудников, что может быть более противоположным рейгано-тэтчеровской философии?
Этот вопрос тем интереснее, что американская и британская отрасли черной металлургии давно находятся в полнейшем разорении, в то время как (кто бы мог подумать?) французская компания SACILOR побивает мировые рекорды производительности и рентабельности.
Полномочия и само понятие Высокой Власти вызвали страх у правительств, боящихся, что европейские организации лишат их части прерогатив. По этой причине договор об Общем рынке, подписанный в 1957 г., предоставляет значительно меньше полномочий учреждениям сообщества. Брюссельская комиссия, которую часто обвиняют в том, что она слишком распоряжается, является всего лишь весьма смягченной репликой Высокой Власти.
В частности, Европейское Сообщество практически не имеет ни полномочий, ни средств для осуществления деятельности в области промышленной политики. Само это выражение изгнано.
Стало событием использование этого выражения вице-президентом г-ном Бангеманом, бывшим министром экономики ФРГ, в общем сообщении относительно кризиса, поражающего европейскую электронную промышленность.
Это грозный кризис, так как в 2000 году в Японии электроника станет первой из всех отраслей промышленности, представляющей 10% валового внутреннего проекта. Этот кризис предсказан, объявлен, не вызывает сомнения в продолжение четверти века: в 1965 г. г-н Колонна, вице-президент Комиссии, оповестил об этом Совет министров.
Напротив, Общий рынок не должен был этим заниматься. В итоге идеи г-на Колонна использовала Япония, и фирма МІТІ запустила тогда знаменитую программу роботостроения, которая принесла Японии первое место в мире в этой области.
США добиваются того же другими средствами, поскольку расходы на научно-исследовательскую работу, включенные в разработку военных заказов Пентагона, равны общим расходам на исследования-развития Японии.
Мы продолжаем дело завершения строительства Общего рынка, но при этом не обладаем никакой значительной эффективной организацией для поднятия мировой конкуренции в больших технологиях будущего. На перепутье Европы и не-Европы именно последняя была выбрана большинством государств членов Сообщества, несмотря на неоднократные предупреждения Комиссии.
В этом причина драматического положения, в котором оказались последние три европейских предприятия, производящие электронное оборудование: Phi-Ups, SGS Thomson и Siemens. Доказательством служит и тот факт, что британская электронная компания ICL, производящая электронную аппаратуру широкого потребления, стала японской; итальянская компания Olivetti американизирована; французская Bull не нашла другого решения, как только принять в долю японскую компанию NEC.
Поскольку Европейское экономическое сообщество не следует примеру Европейского объединения угля и стали, то каждое из вышеназванных предприятий продолжает играть роль лучшего национального предприятия на пути не-Европы до тех пор, пока ему не придется стать американским или японским.

Курс на налоговый рай

В действительности всеобщее согласие государств членов' Сообщества, состоящее в том, чтобы помешать Сообществу играть по-настоящему европейскую роль в области технологии и промышленности, является всего лишь наиболее очевидным аспектом эволюции ЕЭС в направлении тэтчеровской модели.
Чтобы рассмотреть перспективы этого развития, следует обратиться к выводам отчета, составленного в 1987 г. по просьбе Комиссии группой экспертов под председательством генерального директора Банка Италии Томмазо Падоа Скиопа. Название отчета абсолютно ясно, оно укладывается в три слова: эффективность, стабильность, справедливость.
Эффективность экономики (в данной книге эта мысль повторяется неоднократно) зависит от рыночных механизмов. Благодаря Общему рынку, а также проекту единого рынка, страны Западной Европы должны были бы к 2000 году превзойти, при нормальном денежном курсе, Америку по уровню жизни.
Валютная стабильность, которой во многом благоприятствует Европейская валютная система, будет способствовать этому в еще большей степени, если система оформится в настоящий экономический и валютный союз, участие в котором на первых порах не будет обязательным для двенадцати стран. Bundesbank не должен злоупотреблять аргументом, согласно которому предварительное политическое, экономическое и валютное сближение является непременным условием союза; к счастью, для осуществления валютного объединения двух Германий не ждали сближения двух систем.
Остается справедливость, социальная справедливость. Она имеет лишь ограниченную связь с валютной стабильностью: разумеется, инфляция обедняет бедных и обогащает богатых, но недостаточно устранить инфляцию, чтобы помешать росту неравенства.
Напротив, сам принцип рыночных механизмов заключается в том, чтобы извлекать эффективность из этого неравенства. Для борьбы с неравенством необходимо, чтобы наряду со свободной инициативой взаимопомощи общественная власть играла свою роль в перераспределении ресурсов, что становится все труднее и труднее осуществить по двум причинам.
С одной стороны, мы видели, что государство как таковое постепенно выведено из игры не самим европейским рынком, а интернационализацией экономики, которая за короткий срок поставила экономическую конкурентоспособность одной страны в зависимость от сокращения ее общественных расходов и, в крайнем случае, от обеднения самого государства. С другой стороны, на месте ослабленного государства на европейском уровне нет ничего или почти ничего.
И снова мы видим влияние не-Европы. Институционная пустота увлекает ЕЭС с перепутья, где оно пребывает, в сторону тэт-черовской модели.
Наиболее значительным примером, касающимся всех граждан, является пример изменения налоговой системы в Европе.
Какова европейская традиция? С самого начала XX века эта традиция заключается в том, чтобы облегчить налоговое бремя для бедных и обложить дополнительным налогом богатых.
В этом состоит принцип прогрессивного налога, который постепенно распространился из скандинавских стран в латинские.
Какова концепция госпожи Тэтчер? Как раз противоположная. Доказательством тому служит проект ее реформы налога на жилье. В Англии, как и в других странах Европы, этот налог взимался не прогрессивно, а пропорционально: каждый платил в зависимости от качества своего жилья.
Следовательно, богатые, живущие в лучших условиях, платили больше бедных, имеющих плохое жилье. Это несправедливо! заявила госпожа Тэтчер. Поскольку бедные не стоят дешевле общественным финансам, чем богатые, значит, они должны платить столько же.
Налог на жилье должен стать подушным налогом, равным для всех, для шофера герцога и для герцога. Народное возмущение было так велико, что Джон Мейджор поспешил замять эту чрезмерную провокацию по отношению к большинству населения.
Эта британская история теперь хорошо известна. Не менее известен факт, что она воспроизводится в более широких масштабах, т. е. во всем Европейском экономическом сообществе, и по иному поводу, чем налог на жилье, поскольку речь идет о налогообложении сверхприбыли и дохода с капитала.
Если вы проживаете во Франции и имеете французские облигации, распространитель облигаций заявляет в налоговую инспекцию о наличии купонов, которые он вам выдает, и вы должны платить по ним 17% от суммы, превышающей предел освобождения от налога. Если же вы имеете иностранные облигации, то эмитент не декларирует ваши купоны в налоговой инспекции.
Разумеется, несмотря на ликвидацию контроля за валютным обменом, вы должны декларировать эти доходы, но если вы этого не сделаете, риск для вас будет минимальным. Поэтому в феврале 1989 г. Комиссия предложила установить удержание у источника минимум 15% с доходов в процентах, выплаченных лицам, проживающим в Сообществе. ФРГ, которая сначала приняла, в европейском духе, введение удержания у источника в январе 1989 г., аннулировала это постановление в июне того же года ввиду массовой утечки капиталов, причем особенно в Люксембург.
Этот провал был погребальным звоном по проекту Комиссии; досье было заблокировано, и мало-помалу устанавливается нулевое налогообложение. (Vers ипе fiscallte еигорёеппе. Economica, 1991 публикация Центра перспективных исследований и международной информации.)
В чью пользу устанавливается нулевое налогообложение? В пользу владельцев недвижимых ценностей, т. е. в целом в пользу наиболее привилегированных категорий населения. Таким образом, это то же самое, что и налог на жилье госпожи Тэтчер: если богатые платят меньше, то нужно, чтобы бедные платили больше. Большинство европейских правительств считает это несправедливым.
Но мнение этого большинства не имеет значения, так как в области налоговой системы в ЕЭС с целью сохранения суверенитета государств было решено сохранить правило единодушия. Иными словами, ни одно решение не может быть принято Двенадцатью без согласия Люксембурга. Это из-за Люксембурга остальные одиннадцать государств пошли по пути налогового рая.
Маргарет Тэтчер больше не у власти, но может гордиться влиянием, которое она продолжает оказывать на налоговую систему ЕЭС: оно выражается в виде обобщенного тэтчеров-ского налога на жилье на то, что более всего ценится в капитализме, т. е. на сам капитал.
Вот один из многочисленных примеров, которые показывают, что единый рынок, если он не приведет в скором времени к настоящему политическому союзу, установит в Европе нечто вроде новой инфраамериканской модели, где гораздо меньше государства и значительно больше рынка.
Вот что приводит в восторг Маргарет Тэтчер и огорчает Жака Делора. На перепутье Европы 1992 г. трудно представить себе столь противоречащие друг другу концепции.
В основном будущее Франции заключено в дилемме, которую они ставят.
Рональд Рейган и Маргарет Тэтчер построили свою популярность в большой степени на обещании снизить налоги. На национальном уровне они достигли этого только частично. Европейское экономическое сообщество достигло большего в европейском плане, поскольку оно установило систему соревнования правил.
В этом соревновании уже а priori известно, что предпочтение будет отдано самому дешевому и наименее требовательному государству.

Заключение

Как часто книги заканчиваются благими пожеланиями. Это так соблазнительно) Приводится несколько рецептов, предлагаются реформы, слишком туманные, чтобы быть неопровержимыми, нас призывают к исполнению гражданского долга и самонадеянно поворачиваются к будущему. Действительно, я слишком верю в педагогическое воздействие фактов, слишком доверяю разуму, чтобы жертвовать им ради фальшивого и неосторожного красноречия.
Мне кажется, что вся информация, собранная в этой книге, говорит сама за себя. Очевиден факт, что у капитализма нет больше противника под стать ему, что он снова стал опасен и отныне неоспорим. Мне представляется, что я показал существование глубоких различий, противопоставляющих друг другу два варианта капитализма. Я показал, что из двух вариантов верх одерживает наиболее спорный, наименее эффективный и наиболее грубый.
Это, по моему мнению, представляет наибольшую опасность. Нужно было прежде всего указать на нее пальцем.
Но я не хочу передергивать факты. Неверно было бы в пылу полемики в итоге очернить картину.
Ошибочно было бы замалчивать все хорошие новости, которые нам принесли последние десять лет. Крушение коммунизма это тоже всемирный прогресс демократии.
Триумф рыночной экономики, экономической взаимозависимости, обменов обеспечивает новые возможности для процветания и увеличения благосостояния миллионов мужчин и женщин. Никогда мировая экономика не была так щедра и благотворна для такого большого числа людей.
Произошло отступление бюрократии, системы замалчивания и дирижизма, начался невиданный подъем личной инициативы и творческих сил, даже в Америке Рональда Рейгана, даже в Англии Маргарет Тэтчер!
Революция консерваторов принесла не только, далеко не только плохое. Свобода личной инициативы, благоприятные условия для развития деловитости и динамизма глав предприятий, забота о повышении конкурентоспособности все это нельзя занести в пассив нашего времени. Если Запад
завораживает сотни миллионов мужчин и женщин на Востоке и Юге, если возвратившаяся Америка воплощает надежды и чаяния целых народов, то нельзя в этом видеть простую коллективную галлюцинацию, или, если воспользоваться модным выражением, влияние прессы. Венгры, поляки, албанцы, обратившие взоры к Чикаго, не дураки.
Лех Валенса, выйдя из Букингемского дворца, отправился на консультацию к Маргарет Тэтчер, он тоже сделал это не по недомыслию. Пользуясь всеми достижениями, мы придем к тому, что перестанем замечать, чего мы достигли за десять лет.
Однако замечать только достижения недостаточно.
Дело в том, что капитализму, каковы бы ни были его недавние успехи, его неоспоримые победы и достижения, угрожает в настоящее время отклонение от правильного пути. Цель данной книги показать это со всей очевидностью.
Это отклонение тем мощнее и опаснее, что оно не случайно и не временно, оно соответствует мощному движению мировой экономики, оно свидетельствует о новом надломе в истории индустриализованного мира. Я не верю, что значение данной перемены нашло надлежащую оценку.

Три фазы капитализма

Чтобы сделать свою мысль более понятной, я хотел бы упростить или утрировать некоторые черты. Капитализм прошел за два века с 1791 по 1991 г. три четко различимые фазы взаимоотношений с государством.
Сегодня мы незаметно вошли в третью фазу.
1791 г.
Первая фаза взаимоотношений капитализма с государством: капитализм против государства. Во Франции ключевой датой является 1791 год, ознаменованный знаменитым законом Ле Шалелье, законом, который, быть может, имеет наибольшее значение во всей Французской революции в области экономики: он аннулировал корпорации, запретил профессиональные объединения и ввел, в противовес прежней опеке монархического государства, свободу торговли и промышленности.
В течение целого века дальнейшее развитие взаимоотношений капитализма с государством происходит в этом направлении: государство подчиняется правилам юридического права, возникает настоящая общественная функция, функционеры больше не коррумпированы, государство отступает перед силами рынка, сосредоточиваясь на своей первичной функции функции государства-жандарма, на которое возложена обязанность защищать общественный порядок от опасных классов, т. е. от нового промышленного пролетариата. Возникает новый тип эксплуатации человека человеком, постепенно искореняется старый крестьянский мир, усиливается экономическое угнетение рабочего класса, который испытывает на себе все тяготы промышленной революции.
Все это показал Карл Маркс, гениальный разоблачитель, в Манифесте коммунистической партии (1848). В 1891 г. протестантская, и в особенности католическая церкви поднимают в свою очередь социальный вопрос, предлагая меры, противоположные марксистским, не классовую борьбу, а сотрудничество капитала и труда.
Великая энциклика папы Льва XIII Rerum novarum (О новых вещах, лат.) еще и сейчас звучит пророчески. Она призывает государственную власть к справедливости по отношению к рабочим.
Это послание глубоко повлияло на развитие капитализма в XX веке.

Истинное оружие успеха

Вывод из сказанного легко сформулировать: падение валюты, это лекарство девальвации, сладкое снадобье, к которому легко привыкнуть. Оно опасно, так как мешает тем, кто его принимает, смотреть в лицо своим слабостям.
Девальвация похожа на чудодейственный эликсир с кратковременным эффектом, дающий за дешевую плату иллюзию улучшения. Так начинается порочный круг, фатальность которого хорошо известна французам: они были замкнуты в этом порочном круге с 1970 по 1983 г.
Стратегия твердой валюты может сначала показаться жесткой и трудной, чтобы не сказать героической. Она является грозным испытанием для предприятий, экспорт которых штрафуется, а более дешевые иностранные товары поступают в страну и конкурируют с отечественными предприятиями. Это также испытание и для самой страны, торговый баланс которой может составить стоимость этой строгой денежной политики.
Но в экономике, как и во всем, испытания приносят пользу. Они позволяют мобилизовать энергию, не разрешают расслабляться и вселяют надежды.
Впрочем, заметим, что стратегия твердой валюты присуща наиболее преуспевающим странам Германии, Японии, Швейцарии, Нидерландам. Это не случайно.
Кроме того, что политика создания твердой валюты позволяет избежать только что перечисленных переменчивых влияний девальвации, твердая валюта дает в свое время очень ценные преимущества.
Прежде всего она обязывает предприятия стремиться к повышению производительности, так как для них это единственное средство компенсировать относительное удорожание их продукции. Для руководства предприятий стратегия твердой валюты является таким же стимулом, как и угроза поглощения.
Это можно утверждать на примере Японии. В 1986 и 1987 гг., чтобы справиться с неприятностями повышения стоимости иены по отношению к доллару, производитель автомобилей Ниссан сумел повысить свою производительность на 10% в год, что позволило ему уменьшить в тех же пропорциях цены на свои машины.
В то же время производительность американских предприятий снизилась до такой степени, что Поль Грей, президент Массачусетского института технологии, имел основание заявить в октябре 1990 г. в L‘Expansion: Для нас проблема заключается не в том, чтобы поднять нашу конкурентоспособность, а в том, чтобы помешать ей продолжать падать.
Твердая валюта побуждает предприятия специализироваться на производстве усовершенствованной конкуренцией серии продуктов, относительно которых можно сказать, что разница здесь не в цене, а в качестве, новизне, послепродажном обслуживании. Все это требует большой исследовательской работы, которая оказывается весьма выгодной для предприятия. Прекрасным примером тому служат немецкие станки. Они дороги, но обладают всем, что есть лучшего в этом классе станков. Кроме того, в автомобильной промышленности заводы Daimler-Benz и IBM стали специализироваться на машинах-люкс, и торговля этими машинами идет очень успешно. (С 1989 г. общая стоимость автомобилей, проданных немцами японцам, выше стоимости японских машин, проданных в Германии.
Такую эффективность в работе нельзя не оценить.) Не правда ли, весьма примечательно, что Германия и Япония, производившие до 1940 г. третьесортную продукцию, сегодня имеют репутацию победителей в соревновании за качество?
Не является ли это новым доказательством существования германо-японской модели, модели стран, воинственная некогда энергия которых преобразовалась в подвиги промышленных завоеваний посредством монетарной дисциплины?
Стратегия твердой валюты тернистый путь, требующий усилий, терпения и воображения; для экономики это лучшее средство совершенствоваться не расслабляясь.
Добродетельный круг твердой валюты окупается. Сегодня этот вывод может показаться банальным. Тем лучше!
Но не следует забывать, что на протяжении жизни целого поколения все светлые умы, которыми Франция так одарена, объясняли, что для развития экономики было бы более эффективным превратить франк в тающую монету, девальвируемую каждые два года. Их кейнсианство привело к тому, что французы до 1975 г. высмеивали глупую суровость, с которой тяжеловесные немцы лишали себя удобств контролируемой инфляции с целью ускорения экономического роста.
Бок о бок с Раймоном Барром я в течение пяти лет дрался за непризнанное, очерненное дело твердой валюты. Это дело выиграно.
С 1983 г. его последовательно поддерживали министры финансов Жак Делор, Эдуард Балладюр, и в особенности Пьер Береговуа. Это несомненно самый прекрасный подарок, который получила Франция, следуя примеру рейнской модели.

Истинное оружие успеха

Уже в течение многих лет вопросы, касающиеся функционирования рейнской экономики, занимают первую полосу наших журналов, и неустанное прославление этого успеха звучит как горький диссонанс по отношению к возрастающим трудностям англосаксонских экономик, ставших пленницами дефицитов или инфляции. Следовательно, совершенно логично, что пресса постоянно возвращается к вопросу: Как они работают, каково истинное оружие их успеха? На протяжении всей книги я пытаюсь ответить на этот вопрос, но добавим сюда одно замечание.
Сила этих экономик прежде всего основана на производственной мощности, не знающей себе равных, и на упорной агрессивной торговой политике.
Стало уже неоспоримым фактом, что промышленность рейнских стран лучшая в мире, она создает значительную часть дохода страны. Относительная доля промышленности в экономике Германии, Японии или Швеции больше, чем в других странах Организации экономического сотрудничества и развития (ОЭСР). Она составляет около 30% валового внутреннего продукта и наемной рабочей силы; в странах англосаксонской модели эта доля составляет менее 25, а в США она даже ниже 20%. К количеству добавляется качество, как уже было сказано выше.
Страны, развивающиеся по рейнской модели, доминируют в большинстве промышленных секторов, они прочно закрепились в традиционных отраслях и вкладывают много сил и средств для развития отраслей будущего. Среди первых десяти мировых предприятий в области металлургии, автомобилестроения, химической и текстильной промышленности, кораблестроения, электрической и агропищевой промышленности большинство предприятий относится к рейнской модели, будь то японские, немецкие, голландские или швейцарские предприятия (Тойота, Ниссан, Даймлер-Бенц, Мицубиси, Байер, Хехст, БАСФ, Нестле, Хофманн-Ла Рош, Сименс, Мацусита, и т. д.). В промышленных секторах будущего они менее сильны, чем американцы, в этих отраслях США все еще доминируют, но надолго ли?
Уже сейчас в области аэронавтики, информатики, электроники или оптики успехи японской промышленности весьма заметны. Например, в информатике, которая в течение тридцати лет является настоящим заповедным охотничьим угодьем США (семь из десяти первых мировых предприятий американские), японское проникновение беспокоит Вашингтон.
Действительно, японцы достигли почти полной власти в периферийных областях (телевизоры, диски, проигрывающие и печатные устройства) и почти монополии в области запоминающих устройств и комплектующих элементов. Компьютеры всегда американские, но то, что находится внутри, японское.
Этот исключительный динамизм индустрий рейнской модели основывается на трех основных факторах.
1. Особое внимание уделяется производству. Немцы, японцы, швейцарцы или шведы постоянно стремятся к усовершенствованию качества своей продукции, к уменьшению стоимости, увеличению производительности.
Эти усилия требуют капиталовложений, новых станков и оборудования. Индекс капиталовложений четырех приведенных выше стран относится к числу самых высоких в странах ОЭСР. При экономике вдвое меньшей, чем экономика США, японцы с 1989 г. инвестируют больше, чем американцы. Такая политика производства и управления основана на очень современных методах. Именно из Японии к нам пришли знаменитые кружки качества или нулевой запас.
Этими методами теперь пользуются для производства модели V на заводе Ситроэн и модели R19 на заводе Рено. Призываем всех использовать эти методы производства, для чего нужно минимальное соглашение, которое должно стать правилом, а также необходимо, чтобы представители производства были выслушаны и услышаны.
2. Эти методы окончательно порывают с карикатурным тейлоризмом, который мы видели в картине Ч. Чаплина ¦Новые времена, где каждый рабочий, словно автомат, лишь механически выполнял ряд повторяющихся движений.
Эти методы предполагают необходимость уделять особое внимание профессиональному обучению (см. гл. 5). Система профессионального образования, соединяющая первоначальное обучение ремеслу с непрерывным дальнейшим обучением, мобилизует в рейнских странах суммы, вдвое превышающие соответствующие затраты в других странах; но эти суммы окупаются. Ни в Германии, ни в Японии нет недостатка в инженерах.
Правильная организация обучения один из ключевых факторов промышленного динамизма рейнских стран.
3. Уровень научно-исследовательских работ, обеспечиваемый предприятием, один из пунктов, где контраст между атлантической и рейнской моделью особенно поразителен. В данном случае инвестирования в программу исследований и развития несравнимы: они составляют около 3% валового внутреннего продукта в Германии, Японии и Швеции. Кроме того, вложенные средства предназначаются прежде всего на мирные исследования и направлены на основные технологии, применимые во всех областях промышленности.
В США, наоборот, программа исследований мобилизует 2.7% валового внутреннего продукта, но более трети этой суммы (1%) предназначено на индустрию вооружения.
Отметим, что в рейнских странах действия публичных властей в данной области очень плодотворны: помощь, выделяемая на исследования, мирные технологические программы привлекают значительные суммы. Знаменитая японская организация МІТІ составила список из десяти приоритетных программ, вокруг которых должны сгруппироваться частные предприятия.
Одна из наиболее известных программа роботов, начатая лет двадцать назад, позволяет Японии, ставшей мировым лидером в этой области, производить сегодня больше роботов, чем все ее партнеры по ОЭСР вместе взятые.
Соединив все факторы, мы можем прийти к выводу, что рейнские страны располагают самой мощной промышленностью.
Рис. в. Расходы на военные исследования и развитие в США по сравнению с общими расходами на программу исследований и развития в Японии и ФРГ в 19621988 гг.
Мощная промышленность замечательно обслуживается очень эффективной коммерческой ударной силой. Неудивительно, что в данных условиях рейнские страны оказываются чемпионами по экспорту. Германия давно стала первой среди рейнских стран. Японии теперь тоже некому завидовать. При более внимательном рассмотрении экспортной мощности рейнских стран мы видим, что в основных отраслях промышленности Германии (автомобильная, химическая промышленность, механика, электротехника) доля в экспортном торговом обороте приближается к 45%.
В США доля валового продукта, предназначенного на экспорт, не превышает 13%; американская промышленность, как указано в отчете Массачусетского института технологии, на все смотрит с собственной колокольни, живет своими узкими интересами.
Почти на всех мировых рынках сегодня представлено хотя бы одно (или более) немецкое предприятие, а также японские и швейцарские фирмы, наступающие американцам на пятки, а также фирмы Франции и Англии.

Экономическая культура и культура экономики

Это выражение может показаться легкомысленным или поспешным. Культура экономики довольно расплывчатое, или тавтологическое выражение, подобное диагнозам медиков в комедии Мольера.
Но если вы хотите определить одним словом совокупность индивидуальных поведений, свойственных большому числу индивидуумов, которые опираются на общественные институты, признанные правила и общую родину, то вы должны говорить о культуре. Поговорим о культуре экономики, свойственной рейнской модели, основные черты которой мы можем перечислить.
Одной из таких черт является естественная склонность семей к сбережениям. Япония, Германия или Швейцария отличаются от своих собратьев по ОЭСР высоким показателем сбережений, которые необходимы для финансирования экономики, а недостаток сбережений во многих странах выражается во внешнем дефиците.
Когда денег нет у себя, приходится их искать за пределами своего дома. Что и делает Америка, так как американские семьи это стрекозы развитого мира, они покупают все в кредит и иногда так увязают в долгах, что вынуждены отдавать 25% своего дохода на выплату процентов.
Недостаточность сбережений одно из объяснений торговых дефицитов США. И наоборот, немцы и японцы, располагающие большими сбережениями, могут одновременно сами финансировать свои инвестиции и давать в долг загранице под выгодные проценты.
Отсюда значительный внешний избыток.

Рис. 7. Производственный избыток в ФРГ 19671987 гг.

Рис. 8. Производственный избыток в Японии 19671987 гг. Источник: ЦПИМИ, ОЭСР

Рис. 9. Текущие балансы
Великие авторы либеральной мысли всегда полагали, что ритм прогресса связан со способностью копить деньги. Эта способность, от которой зависит изменение процентных ставок, сама связана с культурными факторами, с коллективным чувством, меняющимся согласно обстоятельствам.
В 1930 г. в Йельском университете Ирвинг Фишер назвал один из этих факторов: Главной причиной снижения процентной ставки (а следовательно, и роста сбережений) является любовь к детям и желание обеспечить их благосостояние. Каждый раз, когда эти чувства притупляются, как это было в конце существования Римской империи, нетерпение и процентная ставка растут. Девизом становится „После нас хоть потоп!".
Все начинают неистово проматывать свои средства.
Не делая поспешных выводов относительно любви к детям, констатируем, что с 1980 по 1990 г. сумма национальных сбережений в рейнских странах и в США менялась в противоположных направлениях. Она возросла с 31 до 35% валового внутреннего продукта в Японии и с 22 до 26% в Германии, в то время как в Америке она уменьшилась, снизившись с 19 до 13% за тот же период (источник: ОЭСР).
Запомним на будущее этот контраст между капитализмом стрекоз, живущих сегодняшним днем, и капитализмом муравьев, которые сегодня готовят завтрашний день. Возможно, это касается самой главной дилеммы конца XX века и этики нашей цивилизации. В рейнских странах можно наблюдать, что важность экономики осознана всем населением.
Чувствуется атмосфера гражданской мобилизации, важностью которой нельзя пренебречь.
Иногда смеются над поведением японцев, которые во время путешествия за границу спонтанно настраиваются на улавливание всех сведений, могущих быть полезными их предприятию. В этом видят мягкую форму промышленного шпионажа. Нужно видеть в этом прежде всего особый склад ума, гражданскую преданность предприятию, чего не лишены и немцы.
Этот интерес общественности к национальной экономике культивируется, передается, координируется институтами. Например, в Германии банки регулярно поставляют своим клиентам различные полные анализы экономики. В Японии информационный центр ШТІ и коммерческие фирмы собирают по всему миру всю информацию, могущую быть полезной предприятиям. В целом на предприятиях проводится систематический анализ всего происходящего в других местах, а именно в исследовательских лабораториях конкурентов.
Как квалифицировать это постоянно возбужденное любопытство и эту открытость вовне, если не как культуру экономики?
Несомненно, именно культурой объясняется способ, с помощью которого эти страны освободили свою экономику от хорошо известных электоральных фатальностей. Изменчивые политические циклы, требующие дополнительных расходов перед выборами и возврата к большей строгости по отношению к расходам сразу же после выборов, почти устранены. Центральные банки Германии и Швейцарии пользуются, можно считать, полной независимостью от политической власти.
Независимость позволяет им несмотря ни на что содержать в полном порядке свои бухгалтерские книги, а это основополагающая хартия самого Бундесбанка, который предписывает эту обязанность своим руководителям.
Проект закона, укрепляющего независимость Банка Франции, представленный правительством Балладюра, во многом вдохновлен решениями, принятыми в ФРГ. Он предусматривает создание совета по денежной политике с несменяемыми членами, назначение управляющих и их заместителей с длительным сроком полномочий, также несменяемых, ликвидацию соподчинения Банка Франции и Казначейства Франции.
Пять крупных немецких институтов экономических прогнозов пользуются той же независимостью, а их статистики служат неоспоримыми справочными материалами как правительствам, так и партнерам по бизнесу.
Именно общей культурой объясняется то, как государственные власти увязывают свою политику с постоянной заботой об усилении международных позиций своей экономики. Знаменитая фирма Japan Incorporated делает из Японии огромное предприятие, нацеленное на завоевание мировых рынков.
Именно экономическая культура оправдывает особый и привилегированный статус, которым пользуется предприятие в рейнской модели. Предприятие никогда не рассматривается как место временного пересечения интересов или как машина, производящая поток наличности. Наоборот, оно задумано как институт, прочное сообщество, которое надо защищать.
В ответ предприятие должно обеспечить защиту своих членов.

7. Социальное превосходство рейнской модели

Сразу же отметим, что это выражение двусмысленно. Нельзя говорить о социальном превосходстве так же, как говорят о превосходстве экономическом. Причина проста: в этом случае большую часть критериев нельзя квантифицировать.
Социальные показатели какой-либо экономической модели не оцениваются или оцениваются неполно посредством кривых, статистических данных, коэффициентов и процентов. Любое суждение о социальных преимуществах той или иной страны предполагает значительный коэффициент субъ-гтивности. Тип рассматриваемого общества, ценности, единодушно разделяемые населением, социальная (или семейная) организация все это вносит искажения, хорошо известные экономистам.
Итак, начнем осторожно продвигаться вперед по этой местности...
Как, несмотря на все, установить несколько существенных сравнительных критериев? Я предлагаю три критерия, достоинством которых являются простота и ясность.
1. Степень защищенности, предлагаемая каждой моделью своим гражданам. Организация их защиты от основных рисков: болезни, безработицы, семейных трудностей и т. д.
2. Снижение социального неравенства и способ сглаживания наиболее вопиющих случаев социальной обездоленно* сти. Объем и форма помощи, предоставляемой самым обез-доленным.
3. Открытость, т. е. более или менее широкая возможность для каждого подняться по различным ступеням социально-экономической лестницы.
Сразу же становится очевидным: в первых двух областях рейнская модель явно одерживает верх над неоамериканской, именно над неоамериканской, а не над англосаксонской. Действительно, в социальной области Великобритания отличается от Соединенных Штатов. Мало просто сказать отличается. Располагая с давних времен системой социальной защиты, неизвестной за Атлантикой, она четко противостоит в данной области Америке.
Отсюда следует, что сравнение между двумя моделями сохраняет весь свой смысл.
Это сравнение тем более не утрачивает смысла, что социальное превосходство рейнской модели не сопровождается, как часто думают, чрезмерными расходами, которые могут повлиять на конкурентоспособность экономики. Разумеется, социальная справедливость имеет свою цену и должна финансироваться из общественных ресурсов.
Но ошибаются те, кто думают, что эти расходы могут быть реализованы только в ущерб экономике. Наоборот, далее мы увидим, что конкурентоспособность может сочетаться с солидарностью.

Здоровье по баснословной цене

Приведем два анекдота, которые говорят сами за себя. Первый анекдот рассказал журналист Жан-Поль Дюбуа (he Nouvel Observateur ). Дело происходит в воскресенье в Dade Medical Center, Майами (штат Флорида). Один мужчина вот уже три дня серьезно болен. Он страдает, у него высокая температура.
Поскольку воскресенье и все медицинские кабинеты закрыты, он отправляется в больницу на Лежен Бульвар. Оттуда его направляют в скорую помощь, где служащая регистратуры спрашивает его фамилию и требует с него... аванс в 200 долларов.
Это гарантийный залог, говорит она ему, если врач вас не госпитализирует, то вам придется заплатить только за консультацию, и вам вернут разницу. Он объясняет, что при нем нет такой суммы.
Она отвечает, что сожалеет, надо обратиться в другое место.
Второй анекдот. В маленьком городке восточного побережья служащий местного предприятия, страдающий зубной болью, спрашивает себя, стоит ли пойти к дантисту.
Если он пойдет к врачу, то ему непременно нужно будет вырвать больной зуб. Но почему?
Разве американские дантисты не могут применить менее радикальные меры лечения? Разумеется, могут, но наш больной не имеет личной страховки, и стоимость протеза слишком высока для его бюджета. У него нет другого выбора: или потерять зуб, или страдать. В обоих этих примерах нет ничего необычного. Они являются иллюстрацией дуализма американского общества (см. гл.
2). Но они указывают также на отсутствие общей системы социальной защиты в США. Общественные расходы на здравоохранение в США пропорционально вдвое меньше, чем в крупных западных странах.
За Атлантикой не существует обязательного страхования на случай болезни. Каждый американец
должен застраховаться частным образом в зависимости от средств, которыми он располагает; насчитывается 35 миллионов жителей, не пользующихся никакой страховкой этого типа.
Пособия по безработице практически неизвестны, по крайней мере в национальном масштабе, в то время как средний срок предупреждения об увольнении на средних и мелких предприятиях два дня. Что касается семейных пособий, то их не существует.
Крупномасштабными социальными программами являются лишь те, что были внедрены администрациями Кеннеди и Джонсона в шестидесятые годы. Они в основном предназначены для оказания помощи пожилым людям (MEDICARE) и людям с доходами ниже порога бедности (MEDICAID).
Но значительная часть населения не охвачена этими программами.
Следовательно, социальная система неоамериканской модели совершенно недостаточна и имеет большие лакуны. Кроме того, она страдает от двух хорошо известных недостатков.
1. Процедурная лихорадка, овладевшая американцами, коснулась медицины в полной мере (см. гл. 2).
Пресса ежедневно указывает на колоссальные штрафы, взыскиваемые с врачей, анестезиологов или дантистов, против которых выступили пациенты, побуждаемые к этому адвокатами охотниками за вознаграждениями. В США стало обычным делом проконсультироваться у своего адвоката прежде, чем отправляться к врачу или в больницу. И наоборот, первое лицо, с которым мы встречаемся в медицинских учреждениях, это адвокат врачей или больницы. Таким образом, любое лечение может обернуться юридической герильей, результаты которой отнюдь не радостны.
Медики и клиники должны застраховаться от возможных процессов, затеваемых их клиентами, и тратят значительные средства на своих адвокатов. Разумеется, все эти расходы сказываются на тарифах за медицинское обслуживание, они становятся недоступными.
2. Можно было бы подумать, что эта частная система социальной защиты более экономична, чем соответствующие ей общественные европейские системы. Но это не так.
Именно в США расходы на здравоохранение (11% валового внутреннего продукта) самые высокие в мире. Парадоксальное явление наблюдается в Великобритании стране всеобщей и
161

Место рынка в неоамериканской модели

Рейнская модель соответствует совершенно другому видению организации экономики, другим финансовым структурам, другому способу социального регулирования. Эта модель тоже не без недостатков, но ее особые характеристики сообщают ей стабильность, динамизм и силу, которые становятся все заметнее.
Об этой модели можно сказать так, как говорят о демократии в политическом плане: это, разумеется, худшая из экономических систем, если не считать всех остальных. Довольно любопытно, что если у международного общественного мнения рейнская модель не пользуется такой же популярностью, как неоамериканская, то совсем другое наблюдается, когда обращаются не к широкой публике, а к тем, кто определяет экономику.
В августе 1988 г. среди 300 глав предприятий в Европе была распространена анкета. Хотя затраты на рабочую силу в ФРГ значительно выше, чем где-либо, предпочтение большой части глав предприятий было бы отдано Германии, если бы они были должны покупать несколько больше за границей (Франция при этом занимает второе место, а Бенилюкс третье).
В некоторых основных пунктах рейнская модель значительно радикальнее отличается от неоамериканской, чем принято думать.

Место рынка в обеих моделях

Как не существует социалистического общества, где все блага бесплатны, так нет ни одного капиталистического общества, где все блага (и услуги) носят рыночный характер. Есть блага, которые по своей природе не могут ни продаваться, ни покупаться. Одни носят личностный характер, как дружба, любовь, великодушие, честь; другие по своей природе являются коллективными: демократия, общественные свободы, права человека, справедливость и т. д.
Нерыночные блага в основном одни те же в обеих моделях капитализма, за исключением религии, значимость которой в разных странах неодинакова.
Однако обе модели резко различаются между собой тем, какое место они отводят рыночным благам с одной стороны и смешанным благам с другой. Мы пытались представить это в несколько утрированном виде на приведенных ниже рисунках.
Они показывают прежде всего то, что в неоамериканской модели рыночные блага занимают значительно большее место, чем в рейнской. Зато смешанные блага, которые частично относятся к рыночным, а частично к общественным, более весомы в рейнской модели.
Кроме того, эти два рисунка содержат восемь примеров благ, которые рассматриваются по-разному, в зависимости от их отношения к рынку, в обеих моделях.
1. Религии. В рейнской модели религии функционируют как нерыночные учреждения (в Германии кюре и пасторы даже оплачиваются как чиновники из бюджета).
В Соединенных Штатах религии, число которых растет, все в большей степени управляются как смешанные институты, использующие все более изощренные методы рекламы через средства массовой информации и маркетинг.
2. Предприятие. В неоамериканской модели предприятие такое же рыночное благо, как и другие, в то время как в рейнской модели, наоборот, предприятие относится к числу благ смешанного типа: это в равной степени и сообщество людей, объединенных профессиональными интересами, и товар.
3. Зарплата. В неоамериканской модели зарплаты все более и более зависят от условий на рынке в данный момент, а в рейнской они в большой степени фиксированы в зависимости от факторов, не относящихся к производительности работника (диплом, старшинство, перегородки, установленные коллективными условностями в национальном плане).
Это рыночные блага, с одной стороны, и смешанные с другой.
4. Жилье также является в США почти исключительно рыночным благом. В рейнских странах, наоборот, социальное жилье часто находится в ведении общества, развивается по его инициативе, и на жилье в основном предоставляется дотация.
5. Городской транспорт. До некоторой степени ситуация аналогична, однако даже в США городской транспорт регламентируется.
Насколько мне известно, одним из редких примеров, когда городской транспорт полностью функционирует на основе свободной конкуренции, является Сантьяго де Чили: в этом городе чикагские парни генерала Пиночета добились того, что кто угодно может создать собственную автобусную линию и установить тарифы по своему выбору. Таким образом, в этом городе плотность автобусного движения самая высокая в мире, и отсюда повышенная загрязненность воздуха.
Но из-за частых и все усугубляющихся дефицитов городского транспорта в странах рейнской модели власти стремятся его приватизировать, что на рисунке представлено в виде стрелки в направлении прямоугольника рыночные блага.
?. Средства массовой информации, в частности телевидение, традиционно являющееся общественным в рейнских странах, также все больше уступают растущей приватизации; в то время как в США, наоборот, все каналы традиционно коммерческие, однако мы присутствуем при начале развития телевидения, финансируемого ассоциациями посредством добровольных взносов. Эти две противоположные эволюции представлены стрелками противоположного направления.
7. Образование в обеих моделях распределилось между всеми тремя категориями благ. Все же в неоамериканской модели доля образовательных учреждений, управляемых правилами рынка, значительно больше государственных и имеет тенденцию к увеличению, как указывает стрелка, идущая в направлении прямоугольника рыночные блага.
8. Здравоохранение. Как и сектор жилья, сектор здравоохранения, относится ко всем трем категориям благ, но рейнская модель вдвойне оригинальна: с одной стороны роль общественных больниц и кассовой медицины, связанной с системой социальной защиты, намного значительней, чем в неоамериканской модели; с другой в противоположность англосаксонским, а также латинским странам в рейнских странах не наблюдается тенденции к уменьшению роли общественных организаций в области как здравоохранения, так и образования в пользу рыночного сектора.
Этот пункт особенно значителен, так как чем больше капитализм стремится к созданию богатств за короткий срок, тем больше он рискует стать разрушителем долгосрочных социальных ценностей, если только он не будет введен в достаточно определенные рамки публичными властями и если в конкуренцию не вступят другие общественные ценности кроме денег. Это превосходно выразил Франсуа Перру.
Четкость функционирования любого капиталистического государства обеспечивается благодаря социальным секторам, которые не проникнуты и не руководствуются духом наживы и поисками еще бблыпей наживы. Когда высокопоставленный чиновник, солдат, должностное лицо, священник, деятель культуры, ученый одержимы духом наживы, общество рушится, любая форма экономики находится под угрозой, самые большие и самые благородные ценности жизни, такие как честь, радость, нежность, уважение к другим людям, не могут появиться ни на каком рынке, что создает шаткость положения определенной социальной группы. Дух, предшествующий возникновению капитализма и чуждый ему, в течение какого-то времени удерживает капитализм в определенных рамках. Но вследствие своего расширения и успешного развития капиталистическая экономика навязывает обществу новые представления о том, что заслуживает уважения и признательности масс, развивая у людей вкус к комфорту и материальным благам, подрывает традиционные институты и духовные структуры, без которых невозможен никакой общественный порядок. Капитализм использует и развращает.
Он гигантский потребитель соков тех растений, которые он не выращивает. (Le Capitalismе, coll. // Que sais-je? 1962).
Это по-настоящему пророческое высказывание. Вот один из конкретных примеров, который, прямо или косвенно, касается нас всех: переход юристов в США на сторону рыночных благ капитализма. В Японии судебное разбирательство считается позором.
Следует изыскивать любые компромиссы, чтобы избежать подобной крайности. В Европе вся традиция профессии Права и, в более широком смысле, свободных профессий заключается в том, чтобы оградить их представителей от нужды, чтобы они могли свободно посвятить себя без какой-либо материальной заинтересованности (т. е. не быть проникнутыми и одержимыми духом наживы) службе в интересах общества: праву для юридических профессий, здоровью для медицинских. Таковы принципы их профессии, их счесть.
Именно это понятие чести объясняет, почему адвокату и врачу не оплачивают стоимость их услуг, а платят гонорар.
Эта тысячелетняя традиция, восходящая к клятве Гиппократа, основополагающему принципу поведения, который ставит свободные профессии вне рынка, подверглась в США радикальным изменениям: отныне профессия адвоката стала индустрией, индустрией процессов.
Эта новая победа определенного типа капитализма недавно была подробно описана в академическом труде Уолтера Колсона (Walter Kolson. The Litigation Explosion. Truman Talley Books.
New York. 1991). Комментируя эту работу в книжном обозрении New York Times от 12 мая 1991 г., Уоррен Бергер, бывший Главный Судья Соединенных Штатов, подчеркивает, что эта беспрецедентная перемена восходит к 1977 году, дате, когда Верховный Суд разрешил адвокатам давать рекламу на телевидении. Последствия проявились немедленно: бурно развилась практика условных вознаграждений, которая для адвоката заключается в том, чтобы убедить возможную жертву доверить именно ему свое дело, предъявляя следующий довод: Я сделаю все возможное, чтобы добиться для вас возмещения убытков.
Если я проиграю процесс, вы не потеряете ничего, а если я его выиграю, вы мне возместите 20% (или 50%) суммы, полученной в возмещение убытков. Такова обычная практика дорожных происшествий: адвокат сидит рядом с водителем скорой помощи и спешит заставить пострадавшего подписать соглашение об условном вознаграждении.
Таким образом, число процессов против больниц и врачей возросло с 1970 г. в 300 раз; чтобы застраховаться от возможных рекламаций, некоторые врачи должны платить до 300 000 франков страховки в год!
Весьма логично, что некоторые из них также принимают новые капиталистические нравы. Поэтому уже не счесть американских женщин, достигших возраста менопаузы, которым их гинеколог не внушал бы мысли: Ваша матка отныне ничему не служит, я думаю, было бы хорошо ее удалить...
Социальные последствия подобного разгула капитализма таковы: в течение 80-х годов число федеральных судей, приговоренных за коррупцию и налоговые мошенничества, превысило соответствующее число за первые 190 лет истории Соединенных Штатов. Этика должностных лиц все с большим трудом сопротивляется духу наживы.
Но с того момента, как ваш адвокат начинает самостоятельно работать как homo oeconomicus (экономический человек), старающийся максимизировать свой доход, и, следовательно, рассматривает вас как потенциальную золотую жилу, которую можно эксплуатировать, втягивая в процессы; с того момента, когда, следуя той же капиталистической логике, ваш врач рассматривает вас как доходное дело, кому вы можете доверять? И чего стоит общество, разрушающее доверие?

Банковский капитализм

В рейнской модели нет ни оголтелых золотых мальчиков, ни жадной спекуляции; капитализм в основном находится в руках банков, и его судьба не разыгрывается в корзине.
Действительно, здесь банки играют в большой степени ту роль, которая в англосаксонской модели возложена на финансовый рынок и на биржу. Биржи Франкфурта или Цюриха играют относительно скромную роль по сравнению с британскими или даже французскими. Капитализация Франкфурта составляет меньше трети капитализации Лондона и в девять раз менее значительна, чем в Нью-Йорке или Токио. К тому же совсем до недавнего времени за Рейном не существовало ни опционов, ни срочных контрактов. И в целом немецкие финансовые рынки узки и малоактивны.
В ФРГ предприятия обычно ищут финансирования не на бирже и не у общественности, а у своих банкиров. Некоторые из этих предприятий (и не самые мелкие), как например Bertelsmann первое европейское издательско-типографское объединение, даже не получили биржевой оценки.
С этой точки зрения ситуация противоположна той, что наблюдается в Великобритании и США. И этот контраст смущает, когда думаешь о финансовом могуществе ФРГ и о динамизме ее экономики.
В чем причина подобного различия? Во-первых, это объясняется важностью банковского сектора в Германии. Всем известны названия Deutsche Bank (который контролирует существенную часть немецкой экономики), Dresdner Bank или Kommerzbank. Но лишь немногие догадываются о точных размерах их влияния. Оно основано на том, что, в отличие от США, деятельность немецких банков не ограничена никакими регламентациями.
Предназначение немецких банков универсально, т. е. они занимаются всем. Они предоставляют обычные кредиты и собирают налоги. Они вмешиваются в работу рынка акций и облигаций; они управляют наличностью предприятий; они также являются деловыми банками, советниками и операторами слияний и поглощений.
Они содержат сети экономической, финансовой и промышленной информации, предоставляемой ими в распоряжение предприятий. Следовательно, со своей клиентурой они устанавливают прочные и привилегированные отношения, отмеченные духом взаимной помощи.
Замещая рынки, немецкие банки прежде всего финансируют предприятия. Большая часть предприятий имеет свой домашний банк, который занимается финансовыми вопросами.
Все происходит так, как если бы банкиры говорили шефам предприятия: производите лучшую продукцию, продавайте больше и оставьте нам решения денежных проблем. В Японии эта интеграция еще более продвинута, т. е. объединения часто имеют свой собственный банк, и было бы почти так же справедливо утверждение, что банки (и страховые компании) имеют свои собственные объединения.

Сети перекающихся интересов

В Германии истинное рабочее сообщество банков и предприятий выходит за рамки строгих финансовых отношений. Действительно, очень часто банки являются акционерами предприятий. Это осуществляется двумя различными способами: путем прямого владения частью капитала или путем осуществления права голоса акционерами, имеющими свой счет в данном банке. Таким образом, объединив эти два способа получения права голоса, банки оказывают очень важное влияние на работу административных советов.
Приведем несколько примеров. Deutsche Bank держит четверть (т. е. доминирующее меньшинство акций) завода-гиганта Daimler-Benz, производящего автомобили, самолеты и двигатели, первого объединения строительства и дорожных работ Philipp Holz-шапп и лидера оптового сбыта Karstadt и т. д. Dresdner Bank и Kommerzbank контролируют, со своей стороны, более четверти капитала десятка крупных фирм.
И наоборот, большие промышленные объединения часто представлены в наблюдательных советах банков, основными акционерами которых они зачастую являются, даже если их собственные доли редко превышают 5%. Таков Daimler-Benz, держатель акций банка Deutsche Bank. Эти пересекающиеся участия образуют настоящую ткань, индустриально-финансовое сообщество, прочное и относительно закрытое. Это же мы наблюдаем в Японии.
Такое положение влечет за собой по крайней мере три последствия (все благоприятные) в экономическом плане.
Рассмотрим эти последствия. Во-первых, банкиры, в силу обстоятельств, озабочены долгосрочным развитием предприятий, с которыми они связаны давно и надолго.
В противоположность биржевым спекулянтам, которые каждый квартал во что бы то ни стало требуют результатов, немецкие банки работают по долгосрочным обязательствам. Они предоставляют долгосрочные кредиты, берут на себя риски, иногда значительные, чтобы поддержать самые трудные проекты.
Назовем в связи с этим Metallgesellschaft, который увеличил свою долю участия в горнодобывающей отрасли в тот момент, когда свирепствовал сырьевой кризис. Примером могут также служить швейцарские банки, вложившие значительные суммы в национальную часовую промышленность, когда она уже казалась обреченной.
Во-вторых, стабильный состав основных акционеров это фактор надежности и спокойствия для руководства. Стабильность состава акционеров обычно благоприятно сказывается на делах производства. Над руководством не висит дамоклов меч в виде угрозы нежелательного поглощения.
Оно может полностью посвятить себя управлению своими предприятиями, вместо того чтобы истощать свою энергию и попусту тратить время на бесконечные юридические комбинации, призванные защитить его от недружественного установления контроля над предприятием. В этом несомненно можно усмотреть один из факторов конкурентоспособности немецкой экономики.
И не только немецкой. В Японии капитализм сохраняет феодальные черты, но руководители японских предприятий также не живут в условиях постоянной угрозы реструктуризации, навязанной извне. В Швейцарии три крупных швейцарских банка играют роль, существенно отличающуюся от роли немецких банков. Но тем не менее, капитал предприятий также хорошо блокирован, так как швейцарский коммерческий кодекс позволяет предоставлять право голоса только в очень ограниченных пределах. В свою очередь Нидерланды располагают целым арсеналом средств противодействия нежелательным поглощениям.
Эти средства обеспечивают руководителям предприятий такую же безопасность.
Но относительное спокойствие, которым пользуются руководители предприятий в рейнской модели, не означает, что они могут почивать на лаврах или совершенно безнаказанно совершать ошибки в управлении. Твердое ядро акционеров, представлено оно банками или нет, играет роль контролера и уравновешивающей силы, которая может применить санкции к неэффективным руководителям и таким образом косвенно поддержать мелких акционеров.
В-третьих, в ФРГ существует сеть скрещивающихся интересов, сеть очень плотная, и в нее трудно проникнуть снаружи. Таким образом, экономика не является руководимой (слово дирижизм вызывает ужас в Германии), но она приводится в действие на основе согласия небольшим числом лиц, которые знают друг друга и регулярно видятся.
Важность личных связей часто представляется решающей. Она способствует тому, чтобы создать в Германии экономику, как в других рейнских странах, которая, какой бы открытой она ни была для торговых обменов в мировом масштабе, оставалась бы, тем не менее, столь же надежно защищенной в финансовом отношении от прямых внешних капиталовложений.
Когда предприятие попадает в затруднительное положение, банки спонтанно принимают германское решение проблемы. Именно это и произошло, когда объединение Kldckner-Werke попало в критическое положение: Deutsche Bank полетел ему на помощь.
Так же полностью разорившаяся фирма Nixdorf, производитель вычислительной техники, была выкуплена гигантом электроники фирмой Siemens, побужденной к этому действиями банков.
Можно представить, на какие трудности наткнется иностранный покупатель, который вознамерится сделать открытое предложение о покупке в условиях банковского контроля в этой стране.
Разумеется, нет правил без исключения, и репутация неуязвимости немецких предприятий для иностранных покупателей сегодня уже не так обоснованна, как вчера. В 1989 г. из 3 000 предприятий ФРГ, которые перешли в другие руки, 459 были приобретены иностранцами на сумму 20 миллиардов франков (вдвое больше, чем в 1988 г.).
Из них 63 операции выкупа контрольных пакетов акций были произведены в пользу французских покупателей (втрое больше, чем в 1986 г.). Но эти цифры не должны создавать иллюзий.
Большая часть этих приобретений падает на скромные или средние предприятия. В 1989 г. единственная операция выкупа контрольного пакета акций была связана с приобретением предприятия Соіопіа страховой компанией Victoire; эта покупка составила больше половины общей суммы французских капиталовложений в ФРГ. Внедрения французских компаний в Германию остаются вдвое менее многочисленными, чем немецкие внедрения во Франции.
Есть все предпосылки к тому, что эта диспропорция может увеличиться в пользу Германии.
Рейнская модель в основном остается довольно замкнутой в финансовом отношении, но прочной, и немецкая экономика находит в ней стабильность, необходимую и для своего развития, рассчитанного на долгий срок, и для конкурентоспособности. Как ни важен этот козырь, он не единственный.

Хорошо налаженное согласие

Авторы отчета президенту ЕЭС, написанного в ноябре 1?8? г., ФРГ, ее идеалы, интересы и запреты (В. Хагер и М. Мёлке, Ассоциации по европейским исследованиям), обнаружили, в основном, в германском обществе тенденцию избегать проблем, которые могли бы разобщить и поставить под вопрос согласие. Идентичная, и по крайней мере столь же сильная, тенденция чувствуется и в японском обществе.
Правда, эти два лидера мировой экономики, оба побежденные в последней войне государства, имеют одинаково острое сознание собственной уязвимости. В той и другой стране политическая демократия и экономическое благосостояние слишком недавно существуют, чтобы не быть хрупкими.
Отсюда легкость, с которой устанавливается специфическая социальная дисциплина, являющаяся одной из основных черт рейнской экономики.
Структура власти и организация управления в данной модели столь же специфичны, как и структура и организация капитала. Разделение ответственности здесь еще ярче выражено, чем где-либо. Это не демократура, восхваляемая Клодом Бебеаром, а настоящее соправление (cogestion) в различных формах, которое привлекает к принятию решения всех: акционеров, хозяев, окружение и профсоюзы. Соправление предписывается в Германии законом 1976 г. всем предприятиям с персоналом, насчитывающим более 2 000 человек.
Впрочем, термин соправление не очень точно выражает смысл немецкого слова Mitbestimmung, приведенного в законе. Правильнее было бы сказать совместная ответственность (согезротаЫШё).
Эта совместная ответственность весьма ощутимо присутствует на всех уровнях управления предприятием.
Наверху предприятия находятся две ключевые инстанции: правление, ответственное за управление в прямом смысле слова, и наблюдательный совет, избранный собранием акционеров и осуществляющий контроль за действиями правления. Этим обоим органам надлежит постоянно сотрудничать ря обеспечения гармоничного управления предприятием.
Существует система контроля и баланса между акционерами и правлением, которая позволяет каждому быть услышанным, без чьего-либо доминирующего влияния.
К этому разделению властей на верхнем уровне добавляется знаменитое соправление (или совместная ответственность) с персоналом. В Германии соправление с персоналом плод давней традиции, восходящей к 1848 году. Оно осуществляется через совет предприятия, аналогичный французским комитетам предприятий, но с более широкими полномочиями. К совету обращаются при решении всех социальных вопросов: это подготовка кадров, увольнение, штатное расписание, способ выплаты заработной платы, организация труда. По всем вопросам должно быть обязательно достигнуто соглашение между высшим руководством и советом предприятия.
Сотрудники предприятия в Германии располагают другим способом выражения своего мнения и воздействия на администрацию наблюдательный совет, где заседают избранные ими представители. Со времени вступления в действие закона 1976 г., о котором мы упоминали выше, число этих представителей равно числу акционеров.
Разумеется, председатель наблюдательного совета обязательно избирается из числа акционеров, и в случае равенства голосов его голос станет решающим. Представительство и влияние сотрудников, работающих по найму, в одном из решающих органов предприятия значительны.
В подобных условиях общественный диалог воспринимается как императив, без которого предприятия не могли бы работать.

Новые беды от «их величества денег»

Обратный эффект рейганизма, жестокая ирония восьмидесятых годов: мы видим, что тирания финансового мира нанесла ущерб духу предпринимательства. Это'досадно. Это опасно. Опыт последних лет показывает, что наибольшие промышленные успехи обычно связаны с наибольшими рисками. Множество примеров тому мы можем найти в одной из книг, посвященных стратегии японских предприятий: Kaisha: the Japanese Corporation.
J. Abegglen and G. Stalk (New York. Basic Books.
1985). Авторы указывают на фантастическую способность японцев брать на себя финансовые и промышленные риски.
Нередко японские предприятия запускают в массовое производство изделие, даже не зная, продастся ли оно. При этом фиксированные цены аннулируются, что позволяет устанавливать конкурентоспособные цены при выбросе товара на рынок.
Примером может послужить знаменитый миниатюрный магнитофон плейер. Изобретенный Акио Моритой, он был запущен в массовое производство раньше, чем был продан хотя бы один экземпляр.
В конечном счете прибыль нечто вроде бензина, именно прибыль заставляет крутиться капиталистический двигатель. Но если бензин слишком концентрированный или его слишком много (или мало), двигатель может заглохнуть или взорваться.
Японские руководители предприятий не упускают случая, чтобы высказать эту мысль, когда критикуют руководство аналогичных американских предприятий. Например, Акио Морита говорит, что хозяева фирм, аналогичных его фирме, пренебрегают интересами сотрудников, не решают вопросов, касающихся нужд производства и слишком одержимы мыслью об Уолл-стрит.
За этими рассуждениями просматривается критика более общего характера, т. е. того способа, каким американские хозяева предприятий распоряжаются людскими ресурсами. Подобное управление предприятиями критикуется и самими американскими аналитиками.
В отчете Ramses (Французский институт международных отношений, из-во Dunod) приводится множество цитат из исследований, опубликованных за океаном. В выпуске 1990 г. говорится: Действительно, курс, принятый американским руководством предприятий, противоречит опыту наиболее эффективных предприятий, а также анализам социальных факторов, препятствующих достижению производительности, проведенным во многих университетах или консультативных организациях США.
Как те, так и другие приходят к выводам, давно сделанным такими фирмами, как IBM, ЗМ или Hewlett-Packard, а именно, что постоянное управление стабильной рабочей силой является определяющим элементом конкурентоспособности.
Яростная погоня за прибылью заставляет руководство предприятий отходить от правильных принципов управления. В конечном счете соблазн выгоды и бессовестного обогащения нависнет угрозой над всей социальной тканью.

Новые беды от их величества денег

Деньги и состояние всегда были основами американского общества, в то время как в европейских обществах больше ценились происхождение, культура, честь. Такова расплата молодежи капиталистического республиканского государства, основанного на протестантской этике, которая, как показал Макс Вебер, очень хорошо сочетается с капитализмом. Ходячее суждение об Америке как о царстве доллара, еще не выражает всей ее сущности.
Мы слишком часто забываем, что торжество доллара, жестокость индивидуальной конкурентной борьбы, материализм без комплексов уравновешиваются в США значительными ценностями и специфическими установлениями. С самого своего основания Америка была обречена на служение доллару, но одна ее рука всегда лежала на Библии, а другая на Конституции. Она оставалась глубоко религиозной страной, общественный дух которой воплощался в Конституции законе с более торжественным статусом, чем у нас. Традиционная мораль несла в себе принуждение и внушала заповеди, позднее превратившиеся в простую формальность.
Стыдно богатому человеку, говорил Рокфеллер, умереть таким же богатым. Мы уже отмечали, что сеть всевозможных объединений играла важную роль социального амортизатора.
Американское общество в целом находило равновесие, управляясь с основополагающими противоречиями.
Сегодня нарушено именно это равновесие. Деньги царствовали, но, как и всякая власть царствующей особы, их власть сдерживалась и ограничивалась. Сегодня эта власть стремится охватить все виды общественной деятельности. Профессор Ален Котта в своей книге Le Capitalisme dans tous ses 6tat8 (Fayard.
1991) подчеркивает взаимозависимость, существующую между тремя чертами нового капитализма: он финансовый, тесно связан со средствами массовой информации и он коррумпирован. Слава кратчайший путь богатства к коррупции. Последняя, впрочем, холодно рассматривается некоторыми неоконсервативными экономистами как метод, часто разумный, общественного управления. Но, исходя из этого, кто такой вор, как не человек, который не обладает достаточной властью для того, чтобы кому-то было необходимо его коррумпировать, купить? В логике такого капитализма цинично снимаются все преграды, унаследованные от моральных традиций Запада.
Эта новая аморальность денег делает еще более невыносимыми и без того обострившиеся противоречия и неравенства американского общества.
Как оправдать, например, то, что Майкл Эйснер, президент и генеральный директор компании Disneyworld, один получает больше, чем 4000 садовников, занятых содержанием в порядке парков в Орландо (Флорида)? (Это составляет около пятидесяти зарплат какого-нибудь Антуана Рибу и около ста зарплат какого-нибудь Жака Кальве.) Как оправдать то, что легендарный Майкл Милкен, руководитель департамента бросовых облигаций компании Drexel Burnham Lambert, за один только 1988 год смог подать декларацию о доходах в 550 миллионов долларов?
Вся Америка начинает задавать себе этот вопрос, даже Business Week опубликовал недавно статью под заголовком Не слишком ли много получают руководители?, следствием чего явилось предложение о законе, ограничивающем денежное вознаграждение американских президентов генеральных директоров; это предложение легло на стол обеих палат Конгресса. Эксперт по данному вопросу М. М. Гриф Кристал заявил перед комиссией Сената, что зарплата руководителя большого американского предприятия в среднем в 100 раз больше, чем средняя зарплата его служащих. В Японии в соответствующем случае вознаграждения руководителей превышают среднюю зарплату сотрудников только в 17 раз, в Германии в 23.
Для чего нужно платить американским руководителям в 5-6 раз больше, чем подобным руководителям в Японии и Германии? Если бы механизмы рынка работали правильно, эти расхождения в оплате должны были бы отразить разницу в конкурентоспособности предприятий.
Однако в большой степени происходит обратное. Здесь царствует не закон рынка, а скорее монархия денег.
Обществу грозит опасность, что их величество деньги сметут всякую мораль.
На Уолл-стрит безумные восьмидесятые ознаменовались всеми вообразимыми лихоимствами и растратами, причем до такой степени, что были нарушены правила профессиональной этики. Знаменитый девиз банкиров Уолл-стрита Мой мир мое долговое обязательство больше не имеет смысла для новых героев мира финансов.
Все средства хороши, чтобы заработать больше. Оплачивают информаторов, оплачивают услуги частных детективов, чтобы добыть информацию о руководителях предприятий, контрольный пакет акций которых хотят выкупить.
В результате Уолл-стрит внушает все меньше и меньше доверия, даже когда выкачивает сбережения, идущие со всего мира, в которых Америка нуждается.
Вот в чем заключается парадокс. Мораль, во всяком случае деловая мораль, не просто украшение, не этическая роскошь. Она технически необходима для правильного функционирования самого капитализма. Деловые круги Уоллстрита это хорошо поняли. С энергией и суровостью, невообразимыми в Европе, они реагируют на вчерашние эксцессы.
Например, грозная Комиссия по ценным бумагам и биржевым операциям эквивалент французской Комиссии по биржевым операциям, которая преследует преступления, совершаемые на финансовых рынках, действует очень эффективно. Судьи бьют и бьют сильно.
Неизвестно, это мода или справедливый возврат к прежнему, но только внезапно во многих университетах, в том числе в Гарварде, открылись курсы деловой этики. Расцвели фонды моральных инвестиций, которые помещают свои деньги только в предприятия, пользующиеся безупречной репутацией.
Около сорока американских штатов приняли законы, цель которых борьба со злоупотреблениями при операциях поглощения. Конгресс штата Пенсильвания даже решил в конце апреля 1990 г., что прибыли каждого акционера, который продаст свое капиталовложение в течение восемнадцати месяцев после поглощения, будут просто-напросто конфискованы.
И повсюду в стране развертывается мощное движение против биржевой спекуляции учреждений-вкладчиков. Впрочем, кажется, что во всей Америке, поднявшейся на мощной волне морализма, создалась атмосфера пуританского крестового похода, который проходит не без некоторого успеха. Карьера многих политических деятелей, мужчин или женщин, была загублена, так как их заподозрили в растрате или опрометчивом обращении с финансами: это Джеральдин
Ферраро на президентских выборах 1984 г. и Майкл Дивер, бывший генеральный секретарь Белого дома; это Джон Тауэр, назначенный Джорджем Бушем на пост государственного секретаря при Министерстве обороны, и Джим Райт, спикер Палаты представителей, и т. д. Америка становится сверхчувствительной к денежным вопросам.
Одним словом, мораль снова становится насущной необходимостью, а следовательно, прибыльным капиталовложением. Америка реагирует там, где она чувствует угрозу в свой адрес.
Но в действительности это возвращение морали всего лишь один из эпизодов великой битвы, которая еще только началась между обеими концепциями капитализма.
Слава финансовой олигархии причинила зло экономике, и более того американскому обществу. Но на эту опасность Америка реагирует.
Следовательно, рано забывать пословицу Никогда не продавай шорты Америке.

4. Две системы страхования: англосаксонская і альпийская

Мы только что открыли новую модель американского капитализма, который за последний период очень изменился. Еще менее четверти века назад Соединенные Штаты находились в эре организаторов, описанной Бёрнхэмом за период начиная с 1941 г. (The Managerial Revolution.
The John Day Co.; Calmann-Levy. 1967); в работе говорится о подавлении акционеров техноструктурой.
В работе The New Industrial State (Houghton Miffin Co. 1967; Gallimar. 1968) Джон Кеннет Гэлбрейт еще описывал движение, противоположное тому, что мы наблюдаем сегодня: не возвращение капитала и рост могущества акционера, а наоборот, отступление власти капиталистов на предприятиях: Власть переходит к новому фактору производства.
Этим фактором является объединение отдельных людей и коллективов различной технической компетенции, которая требуется для обеспечения современного процесса технологических инноваций.
То, что в те времена казалось самым новым в Америке, является антиподом рейгановского капитализма, где власть захватывают финансисты, сместив инженеров, и где средства массовой информации заменяют профсоюзы.
Но не является ли данная эволюция всеобщей? Существует ли в действительности, как я утверждал в начале книги, конкурирующая модель капитализма?
Да, и я столкнулся с этим в моей собственной профессии, в профессии страховщика, где все споры, все конфликты, все линии поведения невидимо связаны между собой антагонизмом двух концепций: англосаксонской концепции страхования и отливающейся от нее альпийской.

Два истока страхования: на горе и на море

Посетив несколько лет назад филиал французского общества Assurance Generale Fransaise в Швейцарии, я открыл своеобразие альпийского капитализма.
Раньше Швейцария была для меня символом экономического либерализма, т. е. действия принципа laisser faire, laisser passer (свобода действий, свобода передвижения). Каково же было мое удивление, когда, попросив директора филиала описать мне его тарифную политику в области страхования автомобилей, я услышал в ответ, что у него нет и не могло быть никакой тарифной политики, так как в Швейцарии тарифы обязательного страхования автомобиля одинаковы для всех страховых компаний.
Будучи тем, кто в течение многих лет боролся (в рамках моих функций в Экономическом совете при французском правительстве) за либерализацию всех контролируемых цен, я не мог прийти в себя от изумления: в этом отношении Франция оказалась значительно либеральней Швейцарии...
После этого разговора, за завтраком один швейцарский банкир заявил, что американские банки никогда не смогли бы завоевать значительную часть рынка частных лиц в Швейцарии. Вопрос: почему?
Ответ: причина в том, что американские банки одержимы манией постоянного обновления своего персонала. Вы ведь не думаете, что швейцарские вкладчики доверят свои деньги кому-нибудь, кого они не знают) *
Я открыл также, что в Швейцарии банковский вклад это не только техническая операция, но и личное общение. Я узнал, что рынок страхования работает не столько на основе сравнения тарифов, даже в тех областях, где тарифы свободные, сколько на сравнении качества оказываемых услуг.
Вот капитализм, где цена, материальный аспект вещи, рассматривается как менее важный фактор, чем услуга, т. е. чем совокупность нематериальных элементов, более или менее субъективных, даже эмоциональных, связанных с этой услугой. Странно!
Нужно проверить этот парадокс, проанализировать и понять его, так как он является одной из лучших иллюстраций конфликта между двумя капитализмами. С этой целью нужно вернуться далеко назад, к истокам страхования, или скорее, к двум совершенно различным истокам страхования: альпийскому и морскому.
Древнейшие истоки страхования находятся в высоких долинах Альп, где во второй половине XVI века крестьяне организовывали первые общества взаимопомощи. Из этой альпийской традиции исходит целая серия организаций общественной помощи страхованию: гильдии, корпорации, профессиональные союзы и общества взаимопомощи. Альпийская традиция рассматривает риск как общее дело: каждый индивидуум вносит свою лепту, относительно независимо от вероятности его личного риска. Таким образом возникает солидарность, перераспределение внутри сообщества.
Эта традиция поддерживает свою марку в географическом ареале, где она зародилась (в Швейцарии, Германии), и в других странах за пределами Альп, у народов, обладающих сходным чувством солидарности и взаимовыручки, как например в Японии.
Другое происхождение страхования морское. Это ссуда под грузы, подвергающиеся большой опасности, на венецианских и генуэзских кораблях, что впоследствии получило широкое развитие в Лондоне. Страхование обретет свою характерную форму в таверне какого-нибудь Ллойда в Лондоне при оформлении грузов чая, погружаемых на английские суда. Эта традиция отличается от альпийской: она меньше заботится о безопасности, чем о выгодном использовании риска.
Здесь речь идет не о перераспределении или солидарности, но о наиболее точной оценке вероятности риска каждого.
Различные истоки страхования объясняют истинный выбор общества: в альпийской системе страхование является формой организации солидарности; в морской модели оно, наоборот, стремится солидарность разбить ненадежностью контрактов и особенно гиперсегментацией тарифов. С одной стороны, страхование является подтверждением, с другой отрицанием общественной связи.
Вот почему оба истока страхования сегодня особенно отчетливо проявляются в обеих моделях современного капитализма. С одной стороны, существует англосаксонский капитализм, основанный на господстве акционера, на предпочтении, оказываемом краткосрочной финансовой прибыли и вообще индивидуальному финансовому успеху; с другой рейнский капитализм, где забота о долгосрочном результате и предпочтение, оказываемое предприятию, задуманному как сообщество, объединяющее капитал и труд, являются приоритетными целями.
Сегодня сложились две в корне противоположные логики страхования в соответствии с их происхождением. Именно на этой противоположности основаны (с самого образования ЕЭС, но особенно после единого Акта 1985 г., подготавливающего создание единой системы страхования) возникшие в Европе дебаты.
Они неизбежно соотносятся с двумя моделями.
Альпийская модель характеризуется, в частности, существованием единого и обязательного тарифа страхования гражданской ответственности автомобилистов. Этот обязательный и единый тариф продолжает существовать в Швейцарии, Австрии, Германии и Италии.
Во всех этих странах страхование относится к сфере взаимовыручки, солидарности.
В англосаксонских странах, наоборот, морское происхождение страхования приводит к тому, что страхование зависит в основном от финансовой сферы и мира торговых сделок. Даже для обязательного страхования автомобиля тарифы совершенно разные, отсюда разобщение рисков по сегментам рынков.
Два больших типа учреждений символизируют эту противоположность между альпийской и морской моделями страхования.
Не случайно перестрахование, деятельность, требующая максимума надежности и постоянства, выбрало своими столицами два альпийских города Мюнхен и Цюрих, где развеваются знамена компании MUnchener Rtick и Швейцарской компании перестрахования. Мюнхен также является резиденцией первой европейской компании Allianz; Цюрих резиденция компаний Zurich и Winterthur. И, наконец, у подножия Альп в Триесте находятся компании Generali и Riunione Adriatica Sicurita.
Все они входят в число подлинных украшений европейской системы страхования. Мюнхен, Цюрих и Триест три столицы страхования относятся к модели, которую история и география называют буквально альпийской моделью.
Сохраняя прочные основы, эта модель все чаще и чаще осаждается сторонниками морской модели, что подкрепляется неоамериканским течением.
Символом морской системы страхования является компания Lloyd2 в Лондоне, которая сохраняет, как печать своего морского и авантюрного происхождения, правило, согласно которому каждый из ее членов, 25 000 имен, должен отвечать всем своим имуществом в качестве гарантии рисков, которые ему, возможно, придется оплатить. Компания Lloyd, международная известность которой остается огромной, испытывает серьезный кризис, характерный для периода новых проблем англосаксонского мира: это кризис доверия финансирующих органов (имен) к подписчикам, которые не сумели устоять перед искушением пойти на непредусмотренный риск. Добиваясь успеха за короткий срок, подписчики действовали согласно методам финансов и славы. Они быстро захватывали рынки и, получив комиссионные, ’мимоходом добивались больших прибылей.
Но теперь наступило время долгосрочности. Нужно платить компании Lloyd так же, как и Америке.

Противники могущественной альпийской модели страхования

Основной постулат альпийско-рейнской модели капитализма в целом и в области страхования в частности это постулат общности интересов, объединяющей различные структуры предприятия с одной стороны, предприятие и клиентуру с другой.
В недавнем исследовании Института предпринимательства отмечается, что немецкие предприятия обязаны своей эффективностью существованию высокой степени социального согласия, а также солидарности в управлении и защите дел между правлением и акционерами.
Что хорошо для предприятия, то хорошо для его клиента таков постулат Службы контроля страхования в Германии. Из этого вытекает прежде всего, что сектор страхования уклоняется от общего права на конкуренцию и от юрисдикции Службы картелей. В 1988 г. президент Службы картелей выразил недоверие Службе контроля страхования, которая видит защиту интересов клиента в гарантии платежеспособности страховщика.
Ее основная задача делать все, чтобы немецкий страховщик не потерял деньги, т. е. она обязана быть прибыльной. Следовательно, Служба контроля не выполняет своей роли защитника интересов клиента.
Поскольку ни на кого другого эта роль не возложена, то вполне нормально, чтобы я, Служба картелей, возложил ее на себя.
Шум, вызванный этим заявлением, в основном ничего не изменил. В 1991 г., накануне единого рынка, в Германии, как и в Швейцарии, остался тариф, предусмотренный для обязательной гражданской ответственности автомобилиста.
В Швейцарии этот тариф установлен паритетной комиссией, куда входят представители застрахованных лиц. В Германии каждая страховая компания начисляет свой тариф и представляет его Службе контроля страхования.
Максимальная прибыль в 3% оставлена на усмотрение страховщика. Подчеркнем необязательный характер этой прибыли.
Следовательно, прибыль не является конечной целью предприятия, но является добровольным дополнением к его деятельности!
Постараемся лучше понять, что это означает. Являетесь ли вы хорошим или плохим водителем, молодым или старым, мужчиной или женщиной, не имеет значения: за одинаковую машину вы платите одинаковый тариф во всех страховых компаниях.
Конкуренция, следовательно, касается только качества обслуживания (быстрота и щедрость возмещения ущерба). Наблюдается почти всеобщая солидарность и взаимопомощь, вследствие чего хорошие водители должны платить за плохих. В 1985 г. это взволновало одну большую немецкую компанию. Она констатировала, что процент несчастных случаев, возникающих по вине иммигрантов, выше, чем по вине собственных граждан.
Подобное открытие побудило компанию внести предложение, чтобы тариф в 100% для немцев был доведен до 125 для греков, до 150 для турок и до 200% для итальянцев. Этот критерий оборота, явно противоречащий принципу недопустимости дискриминации между странами ЕЭС, не был принят. Таким образом, все альпийские страны сохраняют единый тариф, как и Япония, где даже число страховых компаний ограничено законом: 24 по страхованию имущества и 31 по страхованию жизни.
Закон keiretsu, т. е. закон большой семьи, все члены которой солидарны (хозяева и рабочие, клиенты и поставщики), обеспечивает процветание больших японских страховых компаний.
Одним из наиболее важных элементов, создающих атмосферу спокойствия в страховых компаниях альпийских стран, является стабильность клиентуры. При многорисковом страховании жилья по немецким правилам до 1988 г. заключался контракт на десять лет; комиссия БЭС добилась сокращения срока этого вида страхования до пяти лет, тогда как в большинстве других стран практикуется годовой контракт.
Кроме того, средняя продолжительность контракта по страхованию жизни в Германии составляет тринадцать лет, в то время как в Великобритании только шесть лет.
Жесткость подобной системы таит в себе риск склероза, явлений, вступающих в противоречие с интересами потребителя. Но нельзя тем не менее осуждать эту систему столь прямо.
Альпийская модель страхования вписывается в ансамбль социальных ценностей, где взаимное доверие, стабильность взаимоотношений в строгом соответствии с контрактом лежат в большой степени в основании стабильности клиентуры.
В альпийской модели преимущество, отдаваемое предприятию перед клиентом, сочетается с преимуществом правления над держателями акций, что не свойственно сектору стра-хования. Управление тем сильнее, чем более коллективным оно является, общее руководство осуществляется правлением.
Власть наблюдательного совета ограничена назначением и отзывом членов правления; совет следит за соблюдением интересов акционеров и персонала, представленного внутри компании.
Это представление персонала часто осуществляется профсоюзными функционерами, не имеющими прямого отношения к предприятию. Возникающая отсюда стабильность благоприятствует тому, что в управлении предприятиями отдается предпочтение долгосрочным результатам.
Каждый знает, что поглощения практически не происходят ни в Японии, ни в Швейцарии, ни в Германии. В Германии приблизительно в трети фирм акции имецные, а уставы часто содержат следующее ограничение: Передача акции другому владельцу разрешается только с согласия компании.
Если правление, законный представитель компании, откажет в подобной передаче, оно может, еще и в наши дни, позволить себе, иногда в течение довольно длительного срока, никак не аргументировать этот отказ.

О том, что могла бы сделать Европа

Это предположение не оправдалось. Разумеется, во время предвыборной кампании канцлер Коль дал понять, что объединение могло бы произойти без увеличения налогов. Здесь мы видим, до какой степени основной постулат американского неокапитализма, этот антифискальный психоз, пришедший из Калифорнии в эпоху хиппи, распространил свою заразу во всем мире.
Даже в ФРГ, которая является страной-маяком противоположной модели, даже в момент великого патриотического порыва, связанного с воссоединением, про-тиву всякого правдоподобия канцлер Коль должен был принести жертву этому антифискальному психозу. Но с самого начала 1991 г. ему пришлось просить парламент пойти на существенное увеличение налогов.
Полагают, что в 1991 г. перевод общественных фондов с Запада на Восток достигнет приблизительно 150 миллиардов марок, т. е. 500 миллиардов франков; это почти эквивалент тому, что французы в целом тратят на здравоохранение, или утроенная величина подоходного налога в нашей стране. Это означает, что бюджетная нагрузка огромна и даже беспрецедентна.
Но эта нагрузка является исключительной и в другом отношении: в то время как почти повсюду в мире неравенство снова растет, словно в XIX веке в эпоху дикого капитализма, имеется единственное место на земле, где приоритетом из приоритетов, каким бы дорогостоящим он ни был, остается уменьшение неравенства между гражданами страны.
Воссоединение оплачивается не только из общественных фондов. Частный сектор также участвует в операции путем многочисленных соглашений о сотрудничестве, заключенных между крупными фирмами или мелкими и средними предприятиями Западной Германии и предприятиями бывшей ГДР. Это сотрудничество тем более необходимо, что многие восточногерманские предприятия, столкнувшись с конкуренцией и реальностью рынка, были разорены. Организация Treuhandanstalt, взявшая на себя заботу о приватизации всех восточногерманских предприятий, согласилась предоставить им в 1990 г. гарантированный заем на общую сумму 55 миллиардов марок.
Отметим, что нет никакого шанса на возврат и половины этих займов. В целом усилие, направленное на восстановление должного уровня нового частного сектора бывшей ГДР, потребует огромных капиталовложений, которые должны будут взять на себя предприятия Запада.
Меццоджорно или пятый дракой?
Это беспрецедентное финансовое усилие, на которое пошла Германия, чтобы выкупить в некотором роде отделенную от нее треть, которая была буквально разорена, несомненно свидетельствует о большой отваге и большой щедрости. Однако Германия знает, что ей в свою очередь будет заплачено и что поглощение бывшей ГДР приведет к дополнительному росту. Германия стала главным полюсом развития и стабильности в мире, что принесло несомненную пользу в период общего экономического спада. Конечно, в настоящее время трудно дать средне- или долгосрочную оценку влияния воссоединения на немецкую экономику. Но мы можем набросать несколько правдоподобных сценариев.
Центр перспективных исследований и международной информации рассматривает два варианта на будущие пять лет.
1. Первый сценарий назвали пятый дракон, в дополнение к четырем азиатским драконам. Это наиболее оптимистический сценарий, предполагающий заметный рост в бывшей ГДР. Он основан на трех гипотезах.
Во-первых, будет наблюдаться умеренный рост заработной платы в бывшей ГДР, которая в 1995 г. достигнет 75% заработной платы в ФРГ (по сравнению с 30% в 1990 г. и 50% в 1991 г.). Во-вторых, объем инвестиций в бывшую ГДР достигнет 110 миллиардов марок в год до 1995 г. включительно. В-третьих, показатель проникновения иностранной продукции достигнет 40%, и постепенно замедлится эмиграция граждан бывшей ГДР с 360 000 человек в 1990 г. до 50 000 человек в 1995 г.
Если эти гипотезы оправдаются, то результаты воссоединения, повлияющие на экономику Германии, будут сенсационными. Средний рост экономики Германии достиг бы 3.7% в год в течение шести лет (с 1990 по 1995 г.).
Что касается текущего платежного баланса, то он всегда показывал бы избыток около 2.7% валового внутреннего продукта.
Кроме того, и это один из наиболее интересных пунктов, неравенства между обеими частями Германии постепенно бы стерлись; безработица в бывшей ГДР достигала бы всего 11.8%, а отрицательное сальдо текущих платежей составило бы всего 1.2% валового внутреннего продукта.
Отметим, что в данном сценарии немецкий динамизм приводит к благоприятным последствиям для экономики ОЭСР в целом, как в области роста, так и в области инфляции, бюджетного дефицита и платежного баланса. Уже сейчас в первом квартале 1991 г. продажа французских автомобилей снизилась на 20% в Франции и возросла на 40% в Германии.
Это сценарий ума, терпения и принципа долгосрочности.
2. Второй сценарий окрестили Меццоджорно, по аналогии с югом Италии, который, несмотря на усилия итальянского правительства, продолжает регистрировать значительное отставание от Севера. Гипотезы, вытекающие из этого сценария: рост зарплат в бывшей ГДР будет значительно выше, и к 1995 г. они уже достигают 90% зарплат ФРГ. В этом заключается основное различие: это сценарий нетерпения, согласно которому есть только сейчас и который отказывается прислушиваться к доводам разума.
Отсюда возникают два непосредственных последствия: капиталовложения ниже, и в течение шести лет они устанавливаются около 90 миллиардов марок в год; эмиграция остается значительной (200 000 человек в год за указанный период).
Результаты этого сценария значительно менее благоприятны. Рост валового внутреннего продукта в Германии составляет всего 3.5%. Безработные составляют 9.8% активного населения. Инфляция слегка ускоряется, а избыток текущего платежного баланса падает до 1.2% валового внутреннего продукта.
Наиболее существенная разница по отношению к сценарию пятый дракон заключается в том, что неравенство между западной и восточной частью Германии становится глубже. В бывшей ГДР безработица охватывает 20.8% активного населения в 1995 г., а отрицательное сальдо текущих платежей достигает 16.1% валового внутреннего продукта.
Как подчеркивают эксперты Центра перспективных исследований и международной информации, при этом сценарии началась бы деиндустриализация и даже экономическое запустение бывшей ГДР.
Какие уроки можно извлечь из этих двух сценариев? Прежде всего, бывшая ФРГ должна усилить солидарность в пользу бывшей ГДР, даже если сначала она будет очень дорого обходиться. Сценарий пятый дракон, который более активно мобилизует общественные фонды и требует больших жертв, в итоге оказывается значительно благоприятнее для всех, чем сценарий Меццоджорно, который делает ставку на менее активную солидарность.
Второй урок еще более важен: следует отметить, что по сценарию пятый дракон зарплаты в ГДР растут значительно медленнее, чем по Меццо-джорно. Строгий режим в области выплат заработной платы является непременным условием сокращения безработицы и ускорения экономического роста.
Французы поняли это в период 1981-1984 гг. Исходя из идеи, что для борьбы с безработицей нужно меньше работать и больше получать, они мало-помалу, с болью, поняли, что рост номинальных зарплат не повышает покупательской способности, а снижает ее, усугубляя безработицу. Именно этот необычайный прогресс в экономическом сознании общественности привел к пониманию роли предприятия, к подъему французской экономики и даже, впервые в нашей истории, к настоящему согласию относительно эффективности капитализма. Сегодня именно с вызовом подобного же рода, но бесконечно большего размаха столкнулись Восточная Германия и страны Центральной Европы. С самого начала предвыборной кампании Гельмут Коль не упускал случая напомнить Востоку, что дорога к благосостоянию будет длинной и трудной, но его предупреждения терялись в шуме аплодисментов и лозунгов: Германия единое отечество!
И сегодня, с ростом манифестаций против безработицы и в условиях, когда металлурги бывшей ГДР получают на 1994 г. паритет заработной платы с зарплатами их западных товарищей, встает вопрос, не начинает ли ГДР сползать, вследствие слишком быстрого роста заработной платы, к сценарию Меццоджорно.
Катастрофическое противостояние господина Пёля
26 марта 1991 г. президент Бундесбанка господин Отто Пёль заявил в Брюсселе, что Валютный межнемецкий союз представляет собой пример того, что мы не должны делать в Европе. Он упрекал немецкое правительство за то, что оно ввело немецкую марку на Востоке практически без всякой подготовки, без возможности скорректировать выстрел, и к тому же с неадекватным коэффициентом пересчета.
Последствия оказались катастрофическими.
Что действительно является катастрофическим, так это прежде всего данное прилагательное в устах ответственного лица Центрального банка, и тем более Бундесбанка. Понятно, что он сделал все, чтобы убедить правительство Бонна не ставить себя в необходимость делать займы с целью воссоединения, такова его роль. Но отсюда еще далеко до мщения за столь счастливую потерю и до осуждения европейского валютного союза. Второстепенным является факт, что историческое заявление господина Пёля немедленно вызвало падение немецкой марки.
Гораздо серьезнее то, что так быстро забылось все, сделанное канцлером Колем. Коль действовал стремительно, без колебаний, сделав процесс воссоединения необратимым, так как нельзя было быть уверенным, что железный занавес снова не упадет посреди Берлина. В основе гнева господина Пёля лежит уязвленное самолюбие.
В момент воссоединения соотношения производительности между бывшими ГДР и ФРГ были порядка 1 : 2, даже 1:3 (те же соотношения, что и с Португалией). Бундесбанк предлагал произвести обмен с учетом этих расхождений. Канцлер Коль, напротив, выбрал вариант 1 : 1.
Действительно, если почитать прессу, то это решение может показаться катастрофическим: рост безработицы, закрытие заводов, деморализация населения, которое еще несколько месяцев назад было охвачено энтузиазмом. Но что произошло бы, если бы Коль последовал совету Пёля? Доходы восточных немцев повысились бы меньше, вследствие чего безработица достигла бы меньших размеров, но возникла бы массовая иммиграция, которую невозможно было бы сдержать, произошло бы настоящее обезлюдение экс-ГДР. Как сказал канцлер: Если бы марка не пошла в Лейпциг, то население Лейпцига пришло бы к марке.
В течение нескольких дней 1990 г. 150 000 восточных немцев пересекли бывшую границу на запад; весной 1991 г. их насчитывалось только несколько сотен. Употребив слово катастрофический, г-н Пёль притворился, что не знает эту грозную дилемму: безработица на месте или бегство путем эмиграции активного населения из пяти восточных Земель.
Речь шла о временной безработице или об обезлюдении на неопределенный срок. Очевидно, что Коль выбрал наименьшее из двух зол.
Противоречащее здравому смыслу выступление президента Бундесбанка катастрофично еще и по другой причине. В течение десятилетий власти Франкфурта возводят в принцип утверждение, что не может быть валютного объединения без предварительного сближения политики и экономического положения.
Однако что может быть менее совпадающим, более различающимся, чем экономики обеих Германий? Следовательно, нужно было, чтобы Валютный межнемецкий союз пришел к катастрофическим результатам, иначе Бундесбанк увидел бы, что первый параграф его кредо зашел в тупик даже в европейских учреждениях, к которым он применяет то же самое кредо.
Вот почему г-н Пёль сказал, что Валютный межнемецкий союз является примером того, что мы не должны делать в Европе. Однако истина непреклонна, и пример латинских стран уже более десяти лет назад доказал, что валютный союз усиливает сближение экономик.
Вещать противоположное значит оставить Португалию, Грецию, несомненно Испанию, даже Италию вне будущего европейского экономического и валютного союза.
Если это так, что станет с надеждой стран центральной Европы: Венгрии, Чехословакии, Польши, с надеждой, которую они все больше и больше связывают с прогрессом валютного союза и европейского политического единства? Если европейский союз не пойдет к странам центральной Европы, то население этих стран придет к нам.
В момент, когда я пишу эти строки, меня особенно тревожат последние новости. Канцлер Коль потерпел сокрушительное поражение на местных выборах в своем собственном избирательном округе; г-н Пёль подал в отставку; пришла еще более тревожная новость: в пяти восточных Землях заработные платы в металлургии, составлявшие в 1991 г. 60% от западных, станут составлять 100% в 1994 г. Это означает опасное и даже гибельное сползание к сценарию Меццод-жорно.
Однако я настаиваю: второй урок Германии состоит в том, что мы видим, что могла бы сделать Европа, если бы объединилась по-настоящему, т. е. если бы она стала федерацией.

О том, что могла бы сделать Европа

Известна старая формула, с которой правительство обращается к своему парламентскому большинству: Дайте мне хорошие финансы я вам сделаю хорошую политику. Гельмут Коль войдет в историю, так как в течение более сорока лет Германия была святилищем финансовой ортодоксии. Колю понадобилась беспрецедентная смелость, чтобы приступить к немедленному объединению денег обеих Германий.
Вопреки мнению официальных экспертов, несмотря на интернационализацию экономики, ограничивающую пределы маневров государств, несмотря на предвыборную неуверенность и совпадение всех эгоизмов (национальных, провинциальных и корпоративных), этот человек, которому, как считали, не хватало воображения и решимости, проявил гениальность, навязав свою политическую федеральную волю представителям Земель, которые управляют Центральным банком во Франкфурте.
Мы часто забываем одну истину: экономические императивы должны иногда отступить перед требованиями политики, не возводя это, однако, в обязательный принцип. Я хочу сказать, что это преобладание политики должно быть основано прежде всего на ранее достигнутых экономических и финансовых успехах: чем сильнее экономика, тем больше может освободиться от нее политика.
Если бы Германия не накопила излишков, если бы ее валюта не была такой, какой она является сейчас, если бы ее предприятия не были столь рентабельными, если бы ее экономический потенциал не был столь значительным, она никогда не смогла бы себе позволить столь сказочного поглощения на востоке, поглощения, из которого она имеет все шансы извлечь прибыль.
Именно потому, что она руководила знаменитым экономическим сдерживанием, она и смогла от него освободиться. Еще нужно запомнить из германского опыта идею, согласно которой смелость может эффективно сочетаться с солидарностью. Дерзость, экономический динамизм не обязательно означают рост обездоленности, неравенства, социальной несправедливости.
Что касается солидарности, то она не приводит неизбежно к неподвижности, тяжеловесности и бюрократизации.
Но нужно всегда помнить два основных фактора, свойственных рейнской модели, которые сделали возможным воссоединение без драматических событий. Я уже упоминал их в предыдущих главах, но в данном контексте они выступают особенно выпукло.
Первый фактор: видение интересов страны на долгосрочную перспективу. Немцы поняли, что экономические и социальные жертвы, на которые они пошли сегодня, обернутся прибылями в будущем. Разумеется, в первое время дефициты вырастут, избыток уменьшится, население почувствует ухудшение социальной защиты, и налогоплательщик ощутит новые тяготы.
Но каково бы не было недовольство на Западе и особенно на Востоке, немцы придут к тому, что добьются все вместе вознаграждения за совместные усилия.
Второй фактор: приоритет, отданный общему, а не частному интересу. Немцы укрепили свою политику, основанную на принципе долгосрочности, придерживая на коротком поводке частные интересы.
Общественные и частные средства расходовались осторожно, экономно, взвешенно. Если бы канцлер Коль послушался западного налогоплательщика или безработного, он никогда не пошел бы на этот риск.
Настал момент представить себе, что могло бы произойти, если бы финансовый рынок продиктовал свой закон и навязал свою логику предприятиям и правительству. В этом случае никогда не был бы принят риск воссоединения.
В условиях неуверенности никогда не был бы принят подобный залог на длительный срок. Дело в том, что не были устранены все аспекты неуверенности, а именно финансовые.
Никому в точности неизвестно, смогут ли рассосаться, не причиняя особой боли, финансовые напряжения, созданные огромным привлечением фондов в целях воссоединения, которые выразятся в повышении процентных ставок, инфляции, переливах капиталов внутри Европейской валютной системы, и т. д. Остаются потенциальные риски.
Но несомненно, что подобные напряжения более благополучно рассосутся в системе, где обеспечена мощь финансовых учреждений. В германском случае доминирующий финансовый рынок, как в неоамериканской модели, был бы слишком неустойчивым, нервным, непредсказуемым для того, чтобы выдержать шок воссоединения.
Стабильная и мощная банковская система, ориентированная на поддержку предприятий, значительно лучше вооружена для того, чтобы приспособиться, не потерпев особого ущерба, к новым финансовым требованиям. Легче добиться действий в общих интересах в рамках структур с прочным фундаментом, основанным на результатах, накопленных в течение десятков лет, чем от тысяч финансовых операторов, одержимых идеей немедленной доходности, зависящей от летучих критериев, основным из которых является мнение одних операторов, составленное на основании мнения других.
Немецкий урок должен заставить нас подумать и натолкнуть на полезно провокативные мысли относительно Восточной Европы в целом. Разве не смогла бы Европа в целом сделать то, что Германия сделала со своей собственной третью, наказанной Историей?
Разве не смогла бы она выполнить эту задачу в отношении своей трети, которую составляет Центральная Европа, истерзанная и разорванная полувековой властью коммунизма?
Прежде чем дать ответ на этот вопрос, нужно измерить последствия серьезных ошибок, совершенных в настоящее время, ошибок, которые могут привести к падению экономики Германии еще ниже уровня, указанного в возможном сценарии Меццоджорно. Отметим две основные ошибки: повышение заработной платы, которое предшествует росту производительности и значительно ее превосходит; щедрость социальной помощи, благодаря которой сейчас многие, не работая, получают больше, чем раньше зарабатывали.
Несмотря на это общественное мнение на востоке Германии высказывает недовольство, поскольку там уровень жизни и в особенности перспективы на будущее остаются значительно менее удовлетворительными, чем на западе Германии.
В течение еще какого периода финансовые жертвы Запада будут погружать Восток в состояние оцепенения и недовольства? Это в большей степени будет зависеть от быстроты продуктивных инвестиций.
В основном эти инвестиции будут немецкими, западнонемецкими, разумеется, но все же немецкими. В других странах Центральной и Восточной Европы, где существует лишь ничтожная способность развить национальные конкурентоспособные капиталовложения, только иностранные капиталовложения могут ускорить пуск рыночной экономики.
Разумеется, их темпы весьма замедленны; но если они слишком ускорятся, если предпринимательством в этих странах займутся иностранцы, то обострятся риски националистических и популистских реакций в ущерб экономическому развитию.
Тем не менее есть еще огромное поле деятельности для изыскания оптимального решения вопроса о чрезмерно обильной помощи в Германии и о ее недостаточности в соседних странах.
Однако подобное изыскание немыслимо. Даже вопрос от этом не может быть поставлен. Почему?
Рассмотрим это более детально.
Население экс-ГДР 17 миллионов, по сравнению с 58 миллионами в экс-ФРГ, т. е. составляет не больше трети. Общая численность населения ГДР и трех соседних стран Центральной Европы (Венгрии, Чехословакии, Польши) 100 миллионов жителей, а соответствующая численность ЕЭС Двенадцати равна 340 миллионам.
Для трех стран, надеявшихся, что освобождение от коммунизма в 1989 г. немедленно откроет им двери в землю обетованную, дорогу к процветанию, на деле начинается переход через пустыню. В этой пустыне, где уже вопиют популистские и националистские лжепророки, несмотря на усилия Европейского банка реконструкции и развития, они не получат манны, сравнимой с той, что получают восточные немцы.
Дело в том, что, несмотря на успехи развития после 1985 г., ЕЭС, в противоположность ФРГ, не является политической федерацией и даже пока еще не представляет собой законченного единого рынка; это скорее зона свободного обмена, не имеющая общей политики, кроме сельского хозяйства и Европейской валютной системы.
Если бы двенадцать стран, составляющие ЕЭС, сделали общими не 1-2% своих ресурсов, а 10 или 15%, как это делают все федерации свободного мира, они сразу сделали бы скачок вперед в направлении рейнской модели, модели солидарности и обогащения, укрепляя друг друга. Но это еще не все. Тем самым они создали бы средства для оплодотворения новых экономических пустынь Центральной Европы.
Не заходя так далеко, как второй германский урок, но, открыв заново то, что американцы придумали в своем плане Маршалла, можно предположить, что усиление солидарности одних стран в пользу других косвенно окажется благотворным для того, кто осмелится быть щедрым.
Страна, придумавшая это, называется Соединенные Штаты. Есть Соединенные Штаты Америки, но нет Соединенных Штатов Европы. Тем хуже для нас. Не-Европа будет нам стоить все дороже и дороже.
Тем хуже, особенно для венгров, чехов, поляков и всех их соседей. Не построив Соединенных Штатов Европы, мы начали строить в Центральной и Восточной Европе то, что Вацлав Гавел недавно назвал зоной отчаяния, нестабильности и хаоса, которая будет угрожать Западной Европе не меньше бывших бронированных дивизий Варшавского пакта.

11. Франция на перепутье Европы

Во время войны в Персидском заливе европейское общественное мнение, страстно переживавшее события, которые по всей очевидности касались в первую очередь Европы, и ловящее малейшую информацию по телевидению, внезапно с удивлением обнаружило, что Европы не существует. 250 миллионов американцев без колебаний послали 550 000 солдат в Персидский залив, в то время как 340 миллионов европейцев из ЕЭС нашли только 45 000 человек, которых они могли под разными знаменами отдать в распоряжение американского командования.
Это был своего рода маленький скандал: было сделано открытие, что европейской армии нет. С тех пор как говорят о Европе, наши народы, как и все другие, в подсознании смутно ощутили, что Европа сложилась.
Однако вместо единства они видели, что Англия шагает в ногу с Америкой, что Франция, следуя вместе со всеми в военном плане, старается выделиться в плане дипломатическом, что Германия согласно конституции не имеет права послать ни единого солдата, а латинские страны полностью разобщены (например, в Испании прошло множество антиамериканских манифестаций).
Что касается урегулирования боснийского конфликта, то мне нет нужды распространяться на эту тему, чтобы подчеркнуть ужасающую картину, которую представляет собой Европейское Сообщество, увязшее в этих конфликтах интересов, в своем летаргическом сне и неподвижности.
Эта разобщенность, бессилие и неосведомленность только указывают на срочную необходимость для Сообщества выбрать свою собственную модель капитализма. В противном случае вместо народов это сделают силы рынка.
Это уже началось, и началось плохо.
Большая часть европейских стран ближе к рейнской модели, чем к неоамериканский. Но, как мы видели, рейнская модель все время отступает в международном плане.
Это становится особенно ясно при наблюдении за европейским строительством. Будучи почти заблокированным в течение десятка лет со времени первого нефтяного шока на уровне решений, принятых в Фонтенбло в 1984 г., европейское строительство вновь начало блестящее движение к единому рынку в 1992 г. Но каким будет этот рынок?
Поражает, что, хотя французы живо поддерживали этот проект, его содержание тем не менее во многом связано с тэтчеровскими концепциями, а немцы, следуя за одними и одобряя других, желали только одного не навредить, несмотря на движение к экономическому и валютному единству, стабильности немецкой валюты.

Общие ценности

Наряду с такими мощными профсоюзами, играющими большую роль в достижении согласия и соправления, нужно отметить чрезвычайную жизнеспособность немецкой системы ассоциаций. Например, ассоциации исследователей объединяют около 80 000 научных работников по всей Германии.
Они распространяют научную информацию, уделяют внимание карьере и условиям труда их членов и составляют таким образом настоящее гибкое и подвижное неформальное управление, занимающееся информацией в области научных исследований. Что касается ассоциаций по защите окружающей среды, то они не раз продемонстрировали свою значимость и решительность в осуществлении поставленных задач, основательность при подготовке соответствующих материалов.
В целом движение ассоциаций, собирающее и мобилизующее живые силы гражданского общества, играет ключевую роль в работе рейнской модели в Германии, роль выразителя интересов граждан и связующего звена между институтами.
Но все эти политические или ассоциативные учреждения были бы ничем, если бы их деятельность не основывалась на особой коллективной этике.

Общие ценности

Страны, придерживающиеся рейнской модели, имеют некоторые общие для всех ценности. Перечислим основные.
1. Прежде всего речь идет об уравнительных обществах. Иерархия доходов и диапазон заработных плат не так широки, как в англосаксонских обществах.
Кроме того, фискальная система перераспределения более четкая.
Прямые налоги преобладают над косвенными, максимальные ставки подоходного налога в Германии выше, чем в Великобритании (40%) или чем в США (33%). К этому добавляется налог на капитал, с которым согласно общественное мнение.
2. Обычно коллективный интерес преобладает над индивидуальными интересами в узком смысле слова. В рейнской модели сообщество, в которое входит отдельная личность, обладает особым значением: предприятие, город, ассоциация, профсоюз являются защитными и стабилизирующими структурами.
Первенство, отдаваемое общему интересу, проиллюстрировано бесчисленными примерами; некоторые из них могут нас удивить. Так, мощный профсоюз IG Metall во время воссоединения Германии Принял решение добровольно отказаться от требования ввести тридцатипятичасовую неделю. И именно в тот момент, когда истекал срок соглашения с руководством предприятия.
Профсоюз три года ждал этого момента, чтобы иметь право начать переговоры. По словам председателя профсоюза IG Metall, члены профсоюза считают, что сначала нужно принять вызов объединения.
Предпочтение, отдаваемое коллективу, однако, не означает, что страны, относящиеся к рейнской модели, являются адептами коллективизма или даже централизованной экономики. Как раз наоборот. Принцип либерализма и рыночной экономики вписан в основную хартию ФРГ. Принцип свободной конкуренции строго охраняется федеральным управлением картелей, которое смогло, например, руководствуясь мотивами нарушения принципов свободной конкуренции, запретить немецкому предприятию выкупить контрольный пакет акций иностранного конкурента.
Подобное запрещение немыслимо во Франции, где каждое поглощение иностранного предприятия приветствуется торжествующим кукареку. Кроме того, планирования по французскому образцу не существует ни в ФРГ, ни в Швейцарии, ни в Японии или Нидерландах. В этих странах государство никогда не подменяет собой рынок.
В лучшем случае государство его ориентирует, и не более того.
Однако германская рыночная экономика является также экономикой социальной. Что это означает? Это означает, что в Германии общественные организации традиционно сильны в течение многих лет. Социальная защита была придумана Бисмарком в 1881 г. Страхование по болезни требует от застрахованных только скромных взносов: около 10% по сравнению с почти 20% во Франции и 35% в США. Пенсии также щедры, так как к ним добавляются еще и кассы индивидуальных накоплений, управляемые предприятиями.
И, наконец, социальная сбалансированность рейнского капитализма находит свое выражение на политическом уровне. В противоположность тому, что происходит за океаном, в странах, относящихся к рейнской модели, наблюдается массовое активное участие граждан в общественной жизни страны.
Масштабы абсентизма избирателей сравнительно малы. Партии сильны и четко организованы. Они могут обеспечить своим членам и избранникам высококачественную профессиональную подготовку в таких организациях, как Фонд Эберта для Германской социал-демократической партии и Фонд Аденауэра для Христианско-демократического союза.
Впрочем, закон предписывает политическим деятелям активное участие в жизни общественных институтов: предусмотрены штрафы на случай отсутствия в парламенте; голосование парламентариев персональное; совмещение мандатов строго ограничено двумя.
Рейнская модель оригинальна. Она воплощает удачный синтез капитализма и социал-демократии.
Создаваемое ею впечатление стабильности а priori соблазнительно, ее эффективность ничуть не меньше.
Но все это на удивление мало известно. Правду говорят, что у счастливого народа нет истории.
Счастье это не история успеха.

6. Экономическое превосходство рейнской модели

Для правильной оценки самых неслыханных ситуаций необходимо напрячь память. Вспомним, каково было равновесие мира после Второй мировой войны. Триумф Соединенных Штатов был безраздельным, атомное оружие утвердило их власть на планете. Военная сверхдержава, не испытавшая войны на собственной территории, Америка была также мощной экономической сверхдержавой, которая в те времена, вместо того чтобы сократить налоги, выделила бюджетные излишки, чтобы в рамках плана Маршалла прийти на помощь опустошенной Европе.
СССР был еще не в состоянии, как это обнаружилось во время берлинского кризиса, прочно противостоять США. И культура победителя (этот американский образ жизни, который, казалось, буквально принесли на себе американские солдаты, высадившиеся на Омаха Бич), заворожила всех, включая и прежних противников, причем надолго.
Что касается двух главных держав Оси Германии и Японии, то известно, какую ужасную цену они заплатили за свое поражение. Обескровленные поля, разгромленные города, разрушенная промышленность и травмированные нации, униженные до глубины души трагической авантюрой, в которую их втянули правители.
Огромные и мрачные горы обгоревших камней, в которые превратились Дрезден и Нагасаки, Берлин и Хиросима, уже одним своим видом подчеркивали неизмеримость катастрофы.

Победа побежденных

Прошло менее полувека... 19 октября 1987 г. внезапный биржевой крах потряс финансовые круги.
Уолл-стрит охватила паника. Чтобы избежать еще худшей катастрофы, американское правительство решило впрыснуть ликвидные средства в финансовую сеть. Иными словами, черпая из федерального резерва, правительство на полную мощность открыло долларовый кран. Но многие ли знают, что прежде чем так поступить, правительство должно было спросить мнения и даже согласия Банка Японии и германского Бундесбанка?
Произошло чудо, обнаружилось прямо противоположное соотношение сил: вчерашние побежденные диктуют, очень вежливо, свои законы их бывшему победителю. Немного позднее и таким же образом федеральная Германия навяжет миру, и без боя, воссоединение, почти выкупив обанкротившуюся ГДР. Одновременно ФРГ доказала, что она в состоянии одна, самостоятельно вынести экономический груз воссоединения.
В конце 1989 г. Бонн не потребовал ни помощи, ни поддержки. Как раз наоборот, немцы подписали с Москвой соглашения об экономической помощи, касающиеся финансирования Германией эшелонированной репатриации дивизий Советской Армии, расквартированных в бывшей ГДР (включая в будущем строительство казарм на советской земле!).
Богатейшая Германия отныне владеет средствами для выкупа своей собственной независимости и платит наличными.
Таким образом, оба побежденных государства, новоявленные представители рейнского капитализма, стали менее чем за два поколения двумя мировыми экономическими гигантами, открыто оспаривающими американскую гегемонию. Разумеется, причины успеха у каждого свои. Иными словами, существуют особенности японской и германской экономик, которые не укладываются в одинаковые схемы. И тем не менее!
Общие черты, характерные для обеих экономик, добившихся триумфального успеха, достаточно многочисленны, чтобы стало возможным выдвинуть гипотезу о глобальном преимуществе рейнской модели и даже о многочисленных ее преимуществах, как мы увидим далее.
Начнем с собственно экономики. Сегодня экономика родоначальница и отличительный знак истинного могущества.
В мире, где торжествует капитализм, пусть даже путем разгрома идеологического противления, власть попадет в руки тех, кто сумеет, прежде всего, извлечь из нее наибольшую экономическую выгоду. В этом смысле рейнская модель оказывается все сильнее и сильнее.
Хотя с 1971 г. (конца конвертируемости доллара) доллар больше не является эталонной валютой, какой он был после Бреттон-Вудса (1946 г.), Америка по-прежнему пользуется настоящей валютной привилегией, унаследованной от былого могущества (см. главу 1). Эта привилегия еще вполне реальна и сейчас. Но эта привилегия подвергается все большей и большей угрозе в связи с тем, что Германия и Япония приближаются к тому, чтобы вступить в ряды могущественных валютных держав.
Марка и иена постепенно подрывают позиции доллара.
В общей сумме международных резервов обе валюты представляют около 30% авуаров в валюте центральных банков. Этот процент за двадцать лет утроился.
Кроме того, германский Бундесбанк и Банк Японии постоянно стремятся затормозить международное распространение своей валюты с целью обеспечения контроля над ней. Можно себе представить, каким стал бы вес каждой из них, если бы кредитно-денежные органы Германии и Японии выбрали более гибкую политику.
Но к этому реальному весу добавляется то, что можно назвать весом психологическим. Отныне обе валюты считаются твердой валютой, это неоспоримый факт. Существует всеобщее мнение, что активы, выраженные в марках или, хотя и в меньшей степени, в иенах, являются экономически надежными ценностями.
Постепенно обе страны стали центрами географической монетарной зоны, вокруг которой вращаются валюты периферийных государств.

Ее величество марка

Примером сказанному выше может служить европейская валютная система, которая по-существу является зоной марки. Европейская валютная система существует с 1979 г. По инициативе канцлера Хельмута Шмидта и президента Жискара д'Эстена были предприняты действия по созданию для стран ЕЭС (за исключением некоторых, в частности Великобритании) системы обмена, где валюты могли бы плавать по отношению друг к другу только в узких пределах.
Была создана эталонная монета экк, представляющая собой корзину европейских валют. Говоря конкретнее, цель европейской валютной системы была двойная.
1. Сдержать хаотичные колебания обменных курсов, наносящие вред стабильности обмена внутри сообщества.
2. Установить общую дисциплину для каждой из стран членов БЭС, вынужденных осуществлять экономическую политику, совместимую с принятыми обязательствами относительно денежного курса.
Эта двойная цель была достигнута. С этой точки зрения европейская валютная система является неоспоримой удачей. Разумеется, было необходимо провести регулировку паритетов, но можно сказать, что валюты остались сравнительно стабильными по отношению друг к другу.
В качестве примера экономической дисциплины для каждой страны-члена можно привести поворот в сторону ограничений, осуществленный в 1983 г. французским социалистическим правительством и продиктованный в основном желанием остаться внутри европейской валютной системы, соблюдать ее ограничения и спасти франк.
Но несмотря ни на что именно Германия извлекла наибольшую выгоду из европейской валютной системы. Каким образом?
Можно отметить по крайней мере два преимущества для Германии.
1. В течение всех этих лет марка основательно закрепилась в Европе как эталонная валюта. Именно под марку подрегулируютсй все другие валюты, входящие в европейскую денежную систему.
Таким образом, денежная политика каждого государства в большой степени определяется соответствующей политикой германского партнера. Например, во Франции Банк Франции следит день за днем, даже час за часом за обменным курсом марки и франка. В случае излишнего расхождения Франция действует в соответствии с обстоятельствами.
Другие центральные европейские банки делают тоже самое. Таким образом, каждый раз, когда немцы поднимают свою процентную ставку, их соседи по сообществу чаще всего вынуждены идти в том же направлении.
Кроме того, установление экономического и денежного единства является главным этапом на пути к европейскому политическому единству.
2. Способность Германии в силу своего денежного могущества поддерживать относительно низкие процентные ставки является ее вторым преимуществом. Поскольку марка вследствие своего престижа во всем мире пользуется большим спросом, Бонну незачем поднимать цену денег с целью привлечения иностранных капиталов. Этот фактор в сочетании со слабой инфляцией, которая гарантирует марке стабильную покупательную способность, объясняет, почему германские процентные ставки ниже, чем за границей.
В качестве примера упомянем, что в конце 1990 г. разница составляла 1.5 пункта во Франции и от б до 7 пунктов в Великобритании. Легко представить, какую существенную пользу извлекают из этого германские предприятия и семьи, желающие получить заем

Рис. 5. Эволюция процентных ставок на международном рынке
.

Денежная тыловая база

Сходные явления наблюдаются в Японии, хотя и в меньшей степени, так как данная страна не относится к какой-либо системе финансированных обменных курсов. В Токио иена также остается оцененной ниже стоимости, процентные ставки низкие, а японское влияние на экономической сцене растет. Что касается маленькой Швейцарии, то она также обладает валютой, которой завидуют другие страны. Швейцарский франк является четвертой резервной валютой в мире. Швейцарский франк был создан одновременно с французским во времена Французской революции в жерминале 1795 г., но его стоимость не уменьшилась более, чем на 300, как это случилось с его французским аналогом.
Заметим, что процентные ставки в Швейцарии также относятся к числу наиболее низких в мире.
Германия, Япония, Швейцария во всех этих странах денежное могущество является настоящей ударной силой. Оно обеспечивает их промышленникам нечто вроде неприступной тыловой базы, откуда начинаются экономические наступления, которые трудно сдержать.
Твердая валюта позволяет покупать за границей товары по низкой цене. И японцы, как известно, не лишают себя этого удовольствия; они приобретают собственность в США и Европе, лучшие жемчужины промышленности или недвижимости. Немцы обладают такой же покупательной способностью. Никого не удивило, что Фольксваген смог сделать в Праге предложение, значительно превосходящее предложение Рено, о выкупе контрольного пакета акций чешского автомобилестроительного завода Шкода.
Швейцарские предприятия, столь же динамичные и мощные, например такие, как Нестле или Сиба-Жежи, вложили миллиарды долларов в Соединенные Штаты.
Все эти капиталовложения за границей имеют цель и (или) последствие: они позволяют рейнским странам осуществлять более тесный контроль над своими экспортными рынками. Хорошим примером осуществления такого контроля служит японская стратегия в автомобильной промышленности.
Японские конструкторы, которым угрожала возможность принятия протекционистских мер со стороны американского Конгресса, разработали метод делокализации, т. е. предпочли создавать свои заводы на американской или британской почве и производить продукцию на месте. Только в США они произведут в 1992 г. около 2 миллионов автомашин в год, т. е. 16% продукции американских фирм.
Это американский вызов наоборот.
Обычно в своей инвестиционной политике за границей предприятия рейнской модели стараются избегать грубого и спекулятивного установления контроля над предприятиями. Они предпочитают внедряться за границей постепенно и методично, строить филиалы по своим методам и управлять ими в соответствии со своими культурными традициями.
В связи с этим иногда можно наблюдать жанровые сцены, которые говорят о многом. Например, в Нормандии каждое утро можно видеть французских рабочих и служащих, тщательно делающих гимнастику по-японски перед началом рабочего дня, это работники завода Акай, где японские методы управления внедрились в практику самым естественным образом и дали неоспоримые наглядные результаты. В США, где отмечается то же явление, считают, что японцам удалось в своих американских филиалах переменить микроклимат, и это позволило им повысить производительность приблизительно на 50% по отношению к соответствующим американским заводам.
Эта сценка с рабочими на японских предприятиях очень красноречиво говорит еще и о другом, она говорит о том, что инвестиции за границей были сделаны японцами для создания прочного эффективного предприятия, а не для приобретения активов и их перепродажи в наилучшие сроки с целью положить прибыль себе в карман.
Это очень эффективная стратегия. Постепенное проникновение предприятий рейнской модели опирается на мощную и прочную финансовую базу, что приносит им два основных преимущества.
1. Рынок завоевывается надолго. После нескольких лет постепенного внедрения предприятие занимает прочное место. На рынке становится хорошо известно само предприятие, его продукция и марка.
И наоборот, предприятие хорошо осваивает особенности своего местоположения, имеющие значение для производства, сети сбыта и в значительной степени узнает свой персонал.
2. Протекционистские меры труднее применять к делокализованным (т. е. размещенным на земле иностранного государства) предприятиям. Да и возможны ли они вообще?
Разгорелся спор, ставящий европейцев в оппозицию к японцам, на тему заводов-отверток, которые японцы хотят внедрить в БЭС, чтобы иметь беспрепятственный доступ к рынку европейского сообщества.
Международная экспансия, экономическое и политическое влияние таковы дивиденды, получаемые рейнскими странами от их денежной стабильности и финансового могущества. Они основные, но не единственные.

Добродетельный круг твердой валюты

Это выражение знакомо экономистам. Что оно значит? Оно обозначает все положительные эффекты, даваемые стране твердой валютой. Эти эффекты могут показаться парадоксальными. На первый взгляд твердая валюта как будто представляет экономическое препятствие, удорожая национальную продукцию и затрудняя таким образом ее сбыт на экспорт.
Страны, которые время от времени уценивают свою продукцию, чтобы взбодрить экспорт, хорошо это знают. Не логичнее ли в таком случае говорить о добродетельном круге слабой валюты? Подобное замечание представляется анекдотичным.
Но это не так. Этот вопрос имел очень большое значение для большинства международных совместных действий восьмидесятых годов.
Следовательно, его нужно снять.
Согласно экономической теории, девальвация денег немедленно влечет за собой два хорошо известных обстоятельства: импорт, выраженный в национальной валюте, дорожает, в то время как экспортируемая продукция, оплачиваемая в иностранной валюте, дешевеет. Отсюда следует образование двухпериодной схемы.
1. Схема на очень короткий срок', торговый баланс подвергается весьма негативному воздействию. Действительно, нужно тотчас же платить за более дорогой импорт, в то время как иностранные покупатели еще не осознали, что предназначенная для них экспортная продукция стала дешевле.
Реакция на событие запаздывает в одном направлении, но не в другом. Торговый баланс находится в плачевном состоянии.
2. Схема на средний срок: торговый баланс выравнивается. Страна ввозит меньше заграничной продукции, которая стала слишком дорогой, и ее собственный экспорт улучшается.
Подобное выравнивание обычно происходит довольно быстро и компенсирует первоначальное ухудшение. В итоге, можно достичь укрепления международной экономической позиции данной страны.
Эта автоматически установившаяся связь между обоими явлениями называется экономистами кривой в форме J. Если представить графически развитие торгового баланса как функцию времени, то мы получим великолепную заглавную букву J. Именно посредством этой знаменитой кривой были решены весьма многочисленные задачи экономической политики в пятидесятые, шестидесятые, семидесятые и восьмидесятые годы, например во Франции при осуществлении плана Руеффа в 1958-1969 гг. или при девальвациях правительства Моруа в 1981-1983 гг. Та же самая кривая в форме J вдохновляет с 1985 г. американскую политику: понижают доллар, чтобы любой ценой уменьшить головокружительный торговый дефицит.
Магический напиток, чудодейственное средство) Таким образом, кажется, что обесценивание денег украшено всеми добродетелями.
Но это весьма ошибочное мнение, так как великолепная буква J, ножка которой буквально взлетала к лучезарному будущему торгового избытка, больше не держит своих обещаний. Эта прекрасная конструкция не выдержала ни испытания на деле, ни даже теоретической критики. Примером служат Германия (до воссоединения) и Япония, страна с твердой валютой, торговый излишек которых постоянно растет. Франция и Италия, часто прибегавшие к девальвации, не могут прочно установить свое торговое сальдо.
Что касается США, то каждый знает, что регулярное падение доллара, начиная с 1985 г., не привело к росту внешнеторговых обменов. Как это могло произойти?
Как практическая деятельность столь очевидно опровергает механизм, который на бумаге кажется таким точным?
Теоретическая критика подсказывает несколько корректив, касающихся самих гипотез кривой в форме J. Можно по этому поводу сделать три замечания.
Во-первых, прежде всего в случае обесценивания валюты ничто не доказывает, что цены на импорт повысятся, а цены на экспортируемые товары упадут в тех же пропорциях, в каких происходит девальвация денег. Импортеры и экспортеры могут держаться на грани, идти в направлении, противоположном ожидаемому.
Например, экспортеры могут воспользоваться предоставляемой им таким образом премией, чтобы поднять свои цены, т. е. свою маржу, а импортеры могут предпочесть пойти на жертвы, т. е. на снижение цен, с целью сохранения своей доли рынка, на ту или иную продукцию. Впрочем, более или менее сходная ситуация сложилась во Франции в 1981-1983 гг.: французские экспортные предприятия воспользовались девальвацией, чтобы увеличить цены и компенсировать таким образом дополнительное налоги, явившиеся результатом принятых социалистами мер, а импортеры снизили свои цены, чтобы не потерять клиентов.
Во-вторых, девальвация довольно часто вызывает явление, которое теоретики называют импортируемой инфляцией. Поскольку импорт становится дороже, повышение цен распространяется на все товары. Это относится к нефти, другим видам сырья и к оборудованию. В лучшем случае каждый вернется в свою исходную „клеточку, в худшем начнется инфляция.
В этом случае правительство снова прибегнет к девальвации и всех захлестнет лавина дефицитов.
В-третьих, для того чтобы девальвация действительно подхлестнула экспорт, нужно, чтобы предприятия могли и хотели завоевать новые рынки. Если это условие не соблюдено, они не смогут воспользоваться предоставившейся возможностью и столь ожидаемого выравнивания торгового баланса не произойдет. Это не учебная гипотеза.
С 1985 г., если ограничиться только этим примером, нехватки в американской промышленности мешают ей извлечь выгоду из снижения стоимости доллара и вновь завоевать рынки, утраченные в пользу японцев и европейцев.

Отход Франции от кольбертистской традиции

Сегодня мы приперты к стене. Обе межправительственные конференции, ответственные за подготовку, с одной стороны, экономического и валютного единства, а с другой единства политического, не смогут не выбрать между двумя противоположными концепциями, изложенными в двух замечательных речах (см. Приложение I); обе речи произнесены в Брюгге госпожой Тэтчер в 1988 г. и Жаком Делором в 1989 г. В соответствии с этими концепциями нужно решить, должна ли Европа стать только рынком, большим рынком, или социально-рыночной экономикой, для чего потребуется настоящая федеральная власть.
Такова основная дилемма, от решения которой зависит судьба 340 миллионов жителей Сообщества и косвенно судьба стран Центральной Европы и юга Средиземноморья.
Но из всех Двенадцати нет ни одной страны, для которой этот выбор был бы так же важен, как для Франции.

Отход Франции от кольбертистской традиции

Очень трудно определить место Франции в великой битве двух капитализмов. Это констатирует один из иностранных наблюдателей, наиболее полно информированный о деловом мире Франции, профессор Проди, недавно опубликовавший в журнале II Моііпо (Ха 1, 1991) статью, озаглавленную Между обеими моделями.
В статье идет речь о двух моделях капитализма, критерии которых очень близки к тем, что приняты в данной книге. Профессор Проди пишет:
Что касается Франции, то эта страна так и не сделала окончательного выбора в пользу какой-либо из двух моделей. Биржа и финансовые рынки традиционно играют скромную роль.
Простым и недвусмысленным подтверждением этого служат размеры Парижской биржи по сравнению с Лондонской. В то же время во Франции не создаются банковские объединения или структуры собственности, подобные немецким, тогда как общественные предприятия всегда играли определяющую роль, идет ли речь о промышленных предприятиях или предприятиях, занимающихся банковской деятельностью или страхованием. Эволюция восьмидесятых годов, даже если она и не однозначна, должна тем не менее быть рассмотрена с особым интересом. Побуждаемый премьер-министром Шираком, министр финансов Балладюр в 1986 г. подготовил план широкой приватизации общественных предприятий.
План предусматривал переход в частный сектор двадцати семи объединений, на которых работало пятьсот тысяч человек. План был осуществлен лишь частично вследствие смены правительства.
Тем не менее, восемь крупных объединений были переведены из общественного в частный сектор; большинство из них имели огромное значение (например, Saint-Gobain, Paribas, CGE, Havas, Sociiti ginirale и Suez).
Судя по началу этой новой политики Франции, можно подумать, что ее цель сближение с англосаксонской моделью, где приоритетной целью является расширение биржи путем создания многих миллионов новых акционеров. Эта цель отошла на второй план, потому что многие из новых мелких акционеров быстро перепродали свои акции с целью получения немедленной выгоды. Зато методы, с помощью которых была проведена приватизация, создали объективные предпосылки для сближения данной структуры собственности с соответствующими структурами немецкой модели. На всех приватизированных предприятиях властные полномочия находятся в руках твердого ядра, хотя оно представляет всего 26% акций.
Посредством удачных взаимодействий некоторых акционеров во Франции начали формироваться крупные финансовые и промышленные объединения. Судя по форме собственности и стабильности связей, эти объединения скорее приближаются к германской, чем к англосаксонской модели, даже если система бесконечно менее компактна и непроницаема, чем в Германии.
Кроме того, во Франции остается большое число предприятий, относящихся к общественной собственности, которые по своей природе не соответствуют ни англосаксонской, ни германской системе, даже при том, что в последние годы стратегия французских общественных предприятий, особенно в отношении приобретения предприятий иностранных, больше следует германской, чем англосаксонской логике.
Действительно, эти приобретения вызвали бурную реакцию как в Великобритании, так и внутри Европейского экономического сообщества, так как они рассматриваются не как результат стратегии предприятия, а как инструмент стратегии страны.
Почему же Франция, которая на протяжении полувека столько сделала, чтобы предложить миру свою собственную модель, свой оригинальный третий путь между коммунизмом и капитализмом, сегодня имеет столь расплывчатый и не поддающийся квалификации профиль? Это произошло по двум основным причинам: во-первых, мы наконец порвали с нашей старой социал-кольбертистекой традицией, чтобы полностью войти в европейскую и международную экономику; во-вторых, переходя к новой системе, мы заимствовали столько же у англосаксонской, сколько и у германской модели.
Французская традиция это социал-колъбертизм: государство командует экономикой во имя политической амбиции и воли к социальному прогрессу. Социал-кольбертизм потерпел поражение. Доказательством тому служит ускоряющийся процесс ослабления психологических позиций чиновников во французском обществе.
Еще вчера окруженные почетом и завистью, сегодня они часто чувствуют недостаток уважения. Доказывает это и развитие модели капитализма-звезды. Что касается первого пункта, отношения к чиновникам, следует отметить, что в Японии, при одинаковом дипломе и возрасте, зарплаты в общественных и частных учреждениях в принципе одинаковы.
Кроме того, преподавателям платят лучше, чем другим чиновникам, поскольку их профессия в этой конфуцианской стране, где учиться добродетель, относится к числу благородных. Для японцев преподаватель должен быть учителем жизни, и они считают общественное уважение, оказываемое преподавателям, залогом хорошего воспитания детей.
Тем не менее, Францию все еще характеризует вездесущая центральная государственная власть. У нас государство повсюду.
В политическом плане, несмотря на децентрализацию, правилом остается централизующее якобинство. В Германии, Америке и Швейцарии превалируют организации федерального типа, действующие на местном уровне, а у нас сохраняется первенство компетенции государства. В Германии большая часть помощи промышленным предприятиям распределена по Землям.
Совет правления Бундесбанка в большинстве состоит из представителей Земель, которых мало затрагивают переливы международных финансов и еще меньше мнение Бонна.
В экономической области допускают ошибку, когда говорят, что французское государство в 1991 г. остается прототипом дирижизма в силу существенной доли национализированного сектора. Существует коренное различие между общественными монополиями типа депозитного банка и государственными предприятиями, будь-то промышленное или финансовое предприятие, которые живут по законам международной конкуренции и по крайней мере в течение пятнадцати лет управляются в соответствии с принципами конкурентного равенства.
Политическая сфера сохранила свое главенство над большинством исследовательских организаций, таких как Центр атомных исследований, Центр многосторонних научных исследований, Центр медицинских исследований и т. д. В американской и рейнской моделях ситуация иная: исследовательской работой там занимаются в основном предприятия или университеты, даже если они пользуются общественными дотациями.
Скажем в итоге, что из всех капиталистических государств Франция на протяжении веков имела более мощное государство, чем другие. Это было кольбертистское государство, опекающее экономику; с одной стороны, оно осуществляло протекционизм и дирижизм, но с другой играло роль инвестора, творца, социального реформатора.
Различия между двумя моделями капитализма очевидно связаны с двумя моделями профсоюзного движения. В англосаксонской модели профсоюзное движение всегда отказывалось от партнерства, а тем более от соправления.
Оно или удовлетворялось чисто деловым поведением, как в США, или, действуя, как в Англии, в качестве политической силы при поддержке партии лейбористов, сражалось с капитализмом извне, по типу полудирижизмаполуанархизма.
Напротив, профсоюзы рейнских стран, у которых многое позаимствовали японцы, выбрали путь интеграции в предприятие, путь конкурирующего сотрудничества: в этой стране каждый синдикалист в каком-то смысле подобен члену футбольной команды, заинтересованному прежде всего в том, чтобы принести победу своему клубу.
Французское профсоюзное движение было слишком затронуто марксистским влиянием и идеологией классовой борьбы, чтобы уподобиться одной из вышеупомянутых категорий.
Традиции государственности и профсоюзного движения это две первые причины, которые делают французский капитализм не поддающимся классификации.
Зажатый в тиски между кольбертистским государством и трудящимися, среди которых большой процент, составляют промарксистски настроенные люди, французский капитализм долго балансировал между авторитаризмом и демагогией. Его демагогия вписывается в статистические ряды инфляции заработной платы и девальвации франка.
Авторитаризм выражается, в частности, в форме абсолютной монархии на предприятии: принцип всемогущего президентагенерального директора это не немецкая, а французская идея. В то время как рейнские страны ежедневно доказывают превосходство коллективного управления, французы остались при старой военной аналогии, выражающей формулу Наполеона, согласно которой для командования армией лучше иметь одного посредственного генерала, чем двух исключительно талантливых.
Все это помогает понять, почему во Франции так долго и упорно не доверяли рынку и свободному предпринимательству, не говоря уже о прибыли, которая еще вчера рассматривалась как смертный грех. Сегодня с трудом верится, что в книге Американский вызов в 1??7 г., т. е. после пяти лет правления Помпиду, Жан-Жак Серван Шрайбер смог написать: Все частное: частное предприятие, частное владение, частная инициатива, раз и навсегда ассоциируется со Злом; все общественное отождествляется с Добром.
Нужно отдать должное социалистическому правительству, которое, вольно или невольно, излечило Францию от этих запретов и реабилитировало основные ценности рыночной экономики.
Тем не менее, в течение более тридцати лет Франция довольно радикально отличалась от обеих капиталистических моделей, которые отводят главное место основополагающим ценностям рыночной экономики. Для Америки это само собой разумеется, для Германии достаточно напомнить, что социально-рыночная экономика это прежде всего рыночная экономика, где государство всего лишь помогает устранить наиболее вопиющие недостатки рынка, не вмешиваясь, однако, прямо и не нарушая конкуренции.
Другая специфически французская черта касается финансовой системы и способа осуществления контроля над пред; приятиями. В одной области французский капитализм не похож ни на американский, ни на рейнский.
Биржа во Франции не играет такой ведущей роли, как в Соединенных Штатах. Политика Франции не делается в корзине, говорил генерал де Голль. Экономика во Франции финансируется в основном через банки, Казначейство и его сателлитов.
Коэффициент посредничества, который измеряет процент финансовых потоков, проходящих через банки, еще в шестидесятые-семидесятые годы и вплоть до 1985 года составлял 90%. Несмотря на это, в отличие от немецкого капитализма, французский капитализм не является все же банковским капитализмом, где преобладали бы связи между банками и промышленностью.
Ни одно французское финансовое учреждение не может похвастаться такой же влиятельностью, как Бундесбанк. Во Франции, хоть и не в такой мере как в Италии (две трети биржевой капитализации Милана относится к семейным объединениям), еще существует мощный семейный капитализм, представленный объединениями первого плана, такими как Michelin, Peugeot, Pinault, DMC, Dassault, CGIP и t. д.
Нетипичный, трудно классифицируемый, французский капитализм, казалось, долго искал свой путь и временами даже шел против течения в Европе. В начале восьмидесятых, после прихода левых к власти, был один интервенционистский момент.
Затем в 1983 г., внезапно дав задний ход, французский капитализм вступил на англосаксонский путь с воодушевлением новообращенного, которое не ослабло и в период сосуществования (1986-1988).

Двойное новообращение Франции

О каком новообращении идет речь? Трудно сказать, так как оно очень расплывчато, многозначно.
Франция заимствует у Германии методы управления валютой, а у Англии все остальное.
В 1991 г. показатель роста цен во Франции был на один пункт в среднем ниже, чем в Германии. С июня 1993 г. краткосрочные процентные ставки стали ниже, чем в ФРГ, впервые с 1945 г. Десять лет тому назад разрыв в ценах этих двух стран составлял десять пунктов! В этом выражаются результаты постоянного и образцового требования Жака Делора, поддерживаемого Эдуардом Балладюром; Пьер Берего-вуа несомненно передает Жаку Делору свое имя, имя чело-века-символа твердого франка! За фасадом политики твердого франка, которой сегодня каждый стремится выказать уважение, стоят бесчисленные решения, начиная с упразднения контроля над ценами как на услуги, так и на продукцию и кончая либерализацией перелива капиталов с 1 июля 1990 г. Помню, как двумя годами ранее я объявил крупному банкиру делового центра, что недавно было принято решение об устранении контроля над валютными операциями.
Он не мог поверить этому, считая невозможным, чтобы французский франк смог устоять перед напором экспорта капиталов, которые в таком случае непременно хлынули бы во Францию!
Необыкновенное развитие деятельности в области финансового дерегулирования, начатого в 1984 г., включая освобождение межбанковских, биржевых и ипотечных рынков, упразднение монополии меновых посредников и усиление Комиссии по биржевым операциям, которая достигла, при соблюдении необходимых пропорций, власти, напоминающей власть Конституционного Совета, произошло благодаря британскому влиянию и соперничеству, признаем это, с Лондонским Сити. И наконец, был создан Парижский рынок финансовых активов со сделками на срок, превзошедший свой лондонский аналог путем привлечения значительной иностранной клиентуры, а именно немецкой.
Объем биржевых сделок за семь лет возрос в 25 раз (124 миллиарда франков в 1980 г. по сравнению с 3090 миллиардами в 1987 г.) при том, что показатель оборота наиболее активных облигаций возрос за тот же период в 50 раз! Конкретно в компании, которой я руковожу, показатель оборота облигаций за период с 1980 по 1987 г. возрос с 12% до 123%.
Десять лет назад обязательное управление облигациями ограничивалось инкассированием купонов в ожидании срока платежей. Сегодня развилась целая финансовая инженерия, благодаря чему в банке объединения Генеральной французской страховой компании средний срок владения одной облигацией составляет не более нескольких минут, т. е. времени оформления покупки-продажи.

Новые богачи и новые бедняки

Новые богачи это финансовый рынок, старающийся работать по-английски. Новые бедняки это сдвиг на другом конце общества, происходящий в сторону неравенства по-американски.
В конце славного тридцатилетия неравенство во Франции существенно отступило. Об этом свидетельствуют две цифры. Первая измеряет расхождение в доходах, которое отделяет 10% наиболее удачливых французов от наименее удачливых.
В 1970 г. это расхождение достигло наименьшего уровня (3.12). Вторая оценивает владение недвижимостью: 10% наиболее богатых французов владели 05% недвижимости в I960 г. и 54% в 1985 г. Здесь также наблюдается значительное уменьшение неравенства.
Однако с 1984 г. мы наблюдаем обратную тенденцию. Расхождение в доходах возросло до 3.2 в 1988 г. Благодаря вспышке спекуляции недвижимостью, даже с учетом ее спада, отмеченного в 1992 г., а также исходя из оценки биржевых курсов доходы собственников недвижимости возрастали значительно быстрее, чем доходы от труда.
В этом плане Франция старается следовать примеру Соединенных Штатов. Департамент торговли в Вашингтоне подсчитал, что с 1980 по 1989 г. вознаграждения руководителей предприятий возросли на 260%, а зарплата наемных работников только на 50%.
Эти цифры выражают глубокие социальные перемены. Тенденция индивидуализации заработной платы на американский лад и стремление к большей гибкости толкает предприятия на то, что согласно принципам неолиберализма, применяемым к рабочей силе, как и к другим факторам производства, каждый вознаграждается из года в год, из квартала в квартал в зависимости от его реальной эффективности (или, как говорят экономисты, в зависимости от предельной производительности).
Это не просто изменение моды, но выражение логики растущего неравенства, являющегося следствием вновь применяемых так называемых естественных законов. Богатство, избавившись от комплексов, больше не скрывается, оно выставляет себя напоказ с бесстыдством, которое нас так шокировало в американцах.
Наряду с ростом богатства растет обеднение населения, появляется новая беднота, чего раньше во Франции не наблюдалось. Безработные, которые больше не имеют даже права на пособие, молодежь в поисках первой работы, подпольные или легальные иммигранты стали жителями предместий, которые с течением времени превратились в геометрически очерченное место для обездоленных, исключенных из общества.
Иногда мы видим, что из рук обанкротившегося государства эстафету берут, как например в Америке, частные благотворительные организации (например, бесплатные обеды в так называемых столовых от сердца). Пример столовых от сердца имеет символическое значение. И столовые и слово появились в восьмидесятые годы одновременно с такими выражениями, как дуалистическое общество, новые бедняки.
Они появились раньше, чем было создано новое министерство, и даже государственное министерство, огромной и трудной задачей которого является улучшение условий жизни на окраинах.
Окраины все больше становятся язвами Америки, это следствие пауперизации государства, И вот теперь перед Францией после разгрома социал-кольбертизма встает новый вопрос: не станет ли государство самым знаменитым из новых бедняков?
Бедность государства это не только потрескавшиеся картины и ржавеющие лифты. Гораздо больше эта бедность видна в нерасположении французов к общественным службам.
Еще вчера общественная должность считалась благородной, широко открытой детям из народа. Сегодня она унижена, неуважаема, деморализована в такой же степени, в какой и малооплачиваема. Родилась новая аристократия продавцов, спекулянтов и даже убийц, с тех пор как это слово приобрело положительный смысл. Эта знаковая фигура символизирует вступление в силу американских ценностей в Шестиугольнике. Теперь у нас даже доставка почтовых отправлений осуществляется плохо.
В Соединенных Штатах дела обстоят еще хуже, так как там интенсивно развивается новая индустрия частная почта. Владелец первой компании час* тного почтового сектора недавно посетил Швейцарию, чтобы купить там себе вторичную резиденцию.
Он вернулся недовольным. Швейцария не для меня, сказал он, в этой стране лучше всех в мире работает государственная почта.
С одной стороны неоамериканская, с другой рейнская модель это тоже дело доставки почты.

Франция нуждается в рейнской модели

Вернемся к основному. Роль предприятия сегодня стала столь важной (а иногда предметом споров, особенно во Франции), что настало время представить на суд общественного мнения и компетентных органов проект Декларации прав и обязанностей предприятия, наподобие проекта, разработанного для Европейского парламента господином Жаком де Фушье, почетным президентом компании Paribas, с помощью Александра де Жюньяка (см.
Приложение II).
Рейнская модель довольно хорошо отвечает требованиям установления равновесия между правами и обязанностями предприятия. Она воплощает, с одной стороны, капитализм с социальной защитой, а с другой капитализм с предприятием, рассматриваемым не только как сообщество капиталов, но и как сообщество людей.
Требования по этим двум пунктам являются для Франции особенно животрепещущими.
Если в течение многих лет мы слышим так много разговоров о проблемах социальной защиты, о больницах и пенсиях, так это несомненно потому, что, во-первых, в противоположность другим развитым странам, Франция еще не приступила к рассмотрению этих проблем; однако она сделала уже много в области укрепления денег. Во-вторых, причиной нерешенности социальных проблем является постепенное распространение идей неоамериканской модели, основанной главным образом на снижении налогов, что влечет за собой некоторое отступление в сфере социальной защиты, на которое Франция не захотела согласиться.
Далее мы увидим, что произошло бы, если бы вдруг было принято решение, что французы не будут платить более высокие налоги, чем американцы...
Чтобы сохранить социальную защиту, Франции нужна рейнская модель, что позволит укрепить мощь и финансовую стабильность ее предприятий. За последнее время под влиянием англосаксонского примера промышленная перестройка ускорилась, слияния и поглощения стали более частыми и более значительными. Они составили ?1 миллиард франков в 1986 г., 165 в 1987, 306 в 1988 г.
Лишь небольшая часть этих сделок проходила путем открытого предложения о покупке (ОПП). Этого метода поглощения, столь частого в англосаксонских странах, пока еще почти не существует в Германии и Японии. Но, может быть, именно во Франции сокращение ОПП имеет наиболее уничижительный смысл, оно автоматически ассоциируется с понятием дикого капитализма. Регламентация проведения ОПП имеет целью защитить часть акционеров, представляющую собой меньшинство, против ночных набегов налетчиков (скупщиков акций).
Это в какой-то мере объясняется участием средств массовой информации, освещавших некоторые баталии, в частности два открытых предложения о покупке, выдвинутые последовательно в 1989 и 1990 гг. двумя крупными финансовыми компаниями: Suez о покупке Compagnie іп-dustrielle и Paribas о покупке Compagnie de navigation mixte.
Открытые предложения о покупке, выдвинутые во Франции французскими или иностранными компаниями или за рубежом французскими компаниями, практически никогда не сопровождались дроблением активов. Их цель в основном была чисто промышленной и соответствовала необходимости перестройки с учетом перспективы единого рынка.
В этом отношении наиболее блестящих успехов достигло, вероятно, объединение Schneider. В 1982 г. это был разнородный конгломерат разного рода деятельностей, зависящих в большой степени от государственных заказов и общественных субсидий.
Дефицит компании составлял 350 млн франков при биржевой капитализации в 250 млн франков!
Менее чем за десять лет объединение Schneider храбро рассталось со своими дефицитами и применило систематическую стратегию концентрации своей деятельности на базе электрической энергии, став первым в мире в области электроавтоматики, опередив такие фирмы, как Westinghouse, General Electric, Siemens, Mitsubishi. В 1990 г. его биржевая капитализация возросла в шестьдесят раз!
Эта необыкновенная реконверсия стала возможной благодаря поглощениям; их общее число превышает пятьдесят, все они были осуществлены дружественным путем, кроме случая с Тёіётесапщие. В 1988 г. объединение Schneider выставило весьма спорное открытое предложение о покупке компании Тёіётесапщие; эта компания была рентабельной и приводилась в пример как компания, в управлении и капитале которой участвовали ее работники. Признаюсь, в то время я сожалел о столь оперативной процедуре, будь это в Германии или Швейцарии, все было бы подготовлено без спешки с помощью банков.
Но в итоге подобная промышленная реконструкция была в интересах и самой компании Тёіётеса nique; сегодня ее позиции на мировом рынке значительно сильнее, чем в то время.
Весной 1991 г. было выдвинуто другое громкое открытое предложение о покупке; оно касалось американского общества Square D, пользующегося особым протекционистским статусом штата Делавэр, что позволяло ему использовать целый арсенал отравленных пилюль с целью защиты своей независимости. Кроме того, в рамках антитрестовской экспертизы компания Schneider должна была отправить в США более тонны документов, переведенных на английский язык.

Отступление рейнской модели

Именно исходя из этого анализа в начале восьмидесятых разгорелась битва по поводу обязательных отчислений, которая еще далеко не закончилась.
Атака началась с рейгано-тэтчеровской стороны, обязательные отчисления обвинялись во всех бедах; их обвиняли в том, что они ложатся тяжелым бременем на предприятия, лишают людей стимула к проявлению личных усилий, ослабляют конкурентоспособность компаний и национальных экономик. В эпоху европессимизма обязательные отчисления, которые в странах ЕЭС были выше, чем в США, были представлены как непосильный груз, под которым сгибалась Европа и который мешал ей сражаться на равных на беспощадном ринге международной торговли.
Сегодня, несмотря на слабое уменьшение обязательных отчислений, общая тенденция вернулась к еврооптимизму.
Нужен ли суд над обязательными отчислениями? Разве не показывают экономические успехи рейнских стран в соединении с их социальными достижениями, что проблема сложна и что недостаточно утверждать, будто чем меньше налогообложение в стране, тем больше процветает ее экономика?
Наряду с уровнем обязательных отчислений нужно учитывать их структуру.
Напомним исходные характеристики проблемы. Обязательными отчислениями являются налоги, сборы, общественные взносы, идущие на финансирование коллективных расходов.
С конца Второй мировой войны, по мере того как в Европе устанавливался тип государства всеобщего защитника, которое как бы играло роль Провидения, обязательные отчисления выросли в значительных масштабах. Необходимо было финансировать возросшее вмешательство государства в растущее расширение социальной защиты.

Рис. 10. Обязательные отчисления в широком смысле (включая займы) в % валового внутреннего продукта (по данным ОЭСР)

Этот рост был настолько быстрым и значительным, что некоторые экономисты, например Вагнер, предвидели, что при таком темпе роста общественных расходов и общественных поступлений эти последние станут превышать национальное богатство. Это означало, что тяжесть общественных административных органов, давящая на экономику, была обречена на бесконечный рост до 100%.
Прогнозировалась ползучая коллективизация...
В ответ на возможность такого развития, которое, казалось, выводило, по выражению Фридриха фон Хайека, на дорогу рабства, либеральные экономисты никогда не переставали критиковать излишний груз обязательных отчислений, которые могут дать результат, обратный ожидаемому. Например, всем известна знаменитая кривая американского экономиста Лаффера, показывающая, что налоговый доход снижается за пределами определенной налоговой ставки. Говорят, что слишком большой налог убивает налог.
Под этим подразумевают, что при излишне высоких налогах у налогоплательщиков пропадает стимул работать больше, поскольку дополнительные доходы у них конфискуют.
На основе этой критики развилось целое экономическое течение, оказывавшее в восьмидесятые годы всерастущее политическое влияние, что привело к проведению многочисленных налоговых реформ. Великобритания и Соединенные Штаты резко сократили налоговые ставки на доходы и на компании.
Франция начала сдерживать, а затем и сокращать обязательные отчисления. В Швеции, Германии, Нидерландах либеральные правительства также занялись осуществлением подобных реформ.
Аргументация, направленная против обязательных отчислений, содержала большую долю истины, особенно для стран Европы, отмеченных социал-демократией. Действительно, уровень отчислений в Швеции и Великобритании стал так высок, что он опасно давил на экономику и общество в целом. Мы помним, что некоторые англичане или шведы из числа наиболее динамичных и творческих, как например режиссер Ингмар Бергман, предпочли покинуть родину.
Отчисления были не только слишком высоки, они породили настоящую налоговую инквизицию, почти полицейский налоговый режим, создавая в стране тяжелую атмосферу подозрительности. Кроме того, собственно налоговый аппарат грозил стать сложной бюрократической машиной, дорогой и неэффективной, что сказывалось на КПД самого налога, и деньги налогоплательщиков отчасти растрачивались впустую.
В то же время очевидно, что слишком высокие налоги наносят вред конкурентоспособности предприятий в момент, когда международная конкуренция становится жестче. Как некоторые налогоплательщики покидают свою страну, так и некоторые предприятия (например, текстильные и электронные) прибегают к делокализации части своих активов, чтобы найти за пределами национальных границ более приемлемые фискальные и социальные условия.
Таким образом, критика обязательных отчислений частично оправданна, но авторы этой критики зашли слишком далеко. Экономическая библия восьмидесятых годов сочла чуть ли не делом дьявола обязательные отчисления, возложив на них ответственность за все экономические трудности. Она сосредоточилась, как на навязчивой идее, на их уровне; при этом проводимый анализ был довольно близорук.
Устанавливать механическую связь между уровнем обязательных отчислений и эффективностью какой-либо экономики неверно. Чтобы убедиться в этом, достаточно поразмыслить над некоторыми цифрами.
В США уровень обязательных отчислений составляет 30% валового внутреннего продукта по сравнению с 44 во Франции, 40 в Германии и 52% в Швеции.
Япония стоит особняком, ее показатель по обязательным отчислениям составляет 29%, и в этом отношении она ближе к США, но если Японию приводят в пример сторонники либеральной экономики, то это невпопад и по трем причинам:
1) при сходной демографической структуре, т. е. при той же пропорции пожилых людей, этот показатель достиг бы 32%;
2) большая часть пенсий не входит в эту цифру, так как они выплачиваются не общественными органами, а из частных фондов, не входящих в расчет обязательных отчислений;
3) наконец, даже в Японии уровень обязательных отчислений в течение двадцати лет постоянно растет.
Франция стала стрекозой
Вышеприведенные цифры показывают, что экономические показатели Германии хорошо сочетаются с высокими коэффициентами отчислений. И наоборот, послабление налогового бремени и урезание социальных расходов в США не затормозили экономический упадок и даже не повысили конкурентоспособность США по отношению к Японии. Отныне никто в Америке не может возлагать на профсоюзы, администрации или ложных безработных ответственность за упадок.
Американские трудящиеся, стоявшие когда-то в авангарде социального прогресса, сегодня находятся в худшем положении, чем большинство их европейских собратьев. Если США станут страной третьего мира, то отчет они должны потребовать с гиперлиберализации экономики. Америка страйа, от* носящаяся без комплексов к деньгам, и она гордится этим, но именно по этой причине она начинает комплексовать по поводу своей конкурентоспособности.
Кроме того, Америка брутальное общество, относящееся без комплексов к людям, и именно это начинает ей дорого стоить.
Как объяснить это видимое противоречие? Сегодня оно уже может быть объяснено только одним: не так важен уровень обязательных отчислений, как их структура. Важно знать не только сколько платят, но и кто и как платит.
С этой точки зрения поражает глубокое сходство между европейскими странами, сближающее их с рейнской моделью и противопоставляющее англосаксонской.
Например, в рейнских странах отчисления на социальную защиту составляют более 35% от всей суммы отчислений, а в США соответствующий показатель только 28%. Кроме того, налоги на социальные нужды, взимаемые с зарплат (в противоположность налогообложению предприятий), в рейнских странах значительно весомее (около 40%), чем в англосаксонских (25%). Следовательно, в рейнских странах чистая зарплата, получаемая работниками, ниже, чем в странах, придерживающихся англосаксонской модели.
Это означает, что существует фундамент солидарности в пользу менее благополучных людей, который финансируется коллективно, путем отчисления со всех зарплат. Разве это не справедливо?
Следовательно, наличие развитой социальной системы, влекущей за собой дорогостоящие обязательства, не является неизбежным препятствием для развития экономики. Можно даже сказать, что иногда происходит противоположное.
Эко-номика может извлечь из этого конкретную прибыль. Общественные поступления, как это имеет место в Германии, могут служить для финансирования программ, направленных на повышение экономической эффективности программ образования, научных исследований, модернизации инфраструктуры, и т. д. Существует также множество невидимых общественных расходов (дороги, почты, телефоны, железные дороги, порты и т. д.), которые прямо или косвенно приносят пользу предприятиям, но слишком редко учитываются, за исключением тех случаев, когда, как это имело место в США, развал общественных служб наносит ущерб предприятиям.
В связи с этим можно быть уверенным, что англосаксонский капитализм скоро станет полем битвы по поводу обязательных отчислений, в особенности это касается Великобритании и США, которые не смогут избежать нового повышения налогов.
Существует еще страна, где также развернется битва, но в обратном направлении. Это Франция. Среди сходных по своим показателям стран Франция во многом является страной, где обязательные отчисления особенно высоки (44.6% по сравнению с 40% в Германии и Великобритании).
Кроме того, если Французское правительство упорядочит свой бюджет, то социальные расходы на здравоохранение и обязательные пенсии начнут быстро скользить вниз. Французское правительство может быть довольно тем, что полностью выплатило свой внешний долг и строго ограничило долг внутренний.
Но не создав резервов на финансирование, французские предприятия накопили долг (вне баланса) порядка 10 ООО миллиардов франков, сумму, приблизительно равную валовому внутреннему продукту за два года, т. е. еще около 200 000 франков на человека, что составляет обязательство по отношению к будущим пенсионерам, чьи пенсии должны финансироваться за счет обязательных взносов, груз которых будет все больше ослаблять конкурентоспособность французских предприятий.
Но и здесь Франция представляет своеобразный случай, не похожий ни на один из двух типов капитализма. Каждая из этих моделей по-своему, включая и неоамериканскую модель, пренебрегающую долгосрочностью, создала резервы для финансирования пенсий своих трудящихся.
Старинная страна бережливости и предусмотрительности, Франция начинает понимать, что она стала вести себя, как самая непредусмотрительная стрекоза.
В более общем плане следует подчеркнуть определяющее для среднего и длительного периода значение сплоченности общества, его однородности и гармонии. Это нематериальный фактор, и его невозможно выразить количественным показателем. Но его измеряют и тогда, когда этого показателя нет. Жесткость общества, разрыв его ткани, его напряженность все имеет стоимость в экономике.
Это и есть обратный эффект неравенства, который забывают принимать во внимание ультралибералы сторонники экономики предложения. В наиболее однородных обществах население более образованно, лучше подготовлено в профессиональном плане и, следовательно, может лучше приспособиться к изменениям в мире и к требованиям прогресса.
Таким образом, наиболее гармоничные в социальном плане, общества чаще всего могут обеспечить наиболее эффективное развитие экономики.
Нас не должно удивлять, что американские консерваторы не могут включить эти идеи в свои рассуждения. Эти идеи можно соотнести со старинным знаменитым замечанием Шумпетера, суть которого заключается в следующем: автомобили могут ехать быстрее, так как у них есть тормоза.
Это можно отнести и к капитализму. Именно благодаря ограничениям, которые противопоставляют ему государственные власти и гражданское общество, благодаря коррективам, которые они вносят в механические законы рынка, этот последний становится более результативным.
Мы подошли к двум парадоксам.
Первый парадокс это та хорошая новость, которую мы открываем понемногу по мере продвижения нашего исследования: неверно, что экономическая эффективность обязательно должна питаться социальной несправедливостью. Ошибочно думать, что отныне новые противоречия противопоставят экономическое развитие социальной справедливости.
Между справедливостью и эффективностью наступает примирение. Синергия, т. е. результат совокупных действий, превосходящий сумму отдельных эффектов, в настоящее время проявляется сильнее, чем когда-либо.
Мы столкнулись с такого рода реальностью во всех рейнских странах.
Второй парадокс эта реальность так мало известна, что в течение нескольких лет во всем мире происходит странное явление: именно в тот момент, когда обнаружилось, что неоамериканская модель менее эффективна, чем рейнская, она заставила, тем не менее, отступить рейнскую модель.

8. Отступление рейнской модели

Поскольку превосходство рейнской модели в экономическом и социальном плане доказано, то следовало бы ожидать и ее политического триумфа. Сильные своим успехом, рейнские страны должны, по логике вещей, быть непроницаемыми для влияния, можно сказать вируса, извне. Во всяком случае они должны были бы выказывать меньше чувствительности к влиянию заокеанских сирен и не поддаваться очковтирательству экономики-казино .
Но мы наблюдаем исключительный парадокс: происходит обратное. Рейнская модель в полной мере испытывает политические, информационные и культурные влияния своего американского конкурента.
Рейнская модель постоянно отступает в политическом плане, причем не только в странах, которые некоторым ооразом колеблются или несут черты обеих моделей, но также и на собственной территории рейнской модели.
Соблазн, исходящий от Америки, столь велик, что страны, являющиеся воплощением рейнской модели и пользующиеся ее успехами, уступают чарам Америки и становятся жертвами своих иллюзий. Это означает, что в этих странах заметны экономические, финансовые или социальные отклонения, которые покушаются на самые основы модели.
Я ограничусь всего несколькими примерами.
Ловушка неравенства
По сравнению со своим заокеанским соперником рейнская модель, как мы уже неоднократно подчеркивали, является моделью относительного равенства, что в большой степени служит причиной сплоченности общества в рейнских странах и способствует укреплению социального согласия, из которого общество извлекает большие выгоды. Однако в этом относительном равенстве, которое все еще сохраняется, пробивается все большая и большая брешь.
Появляется новое, суетливое, быстро достигнутое и нетипичное богатство. Это особенно заметно в Японии, где явление, о котором идет речь, показывает, как значителен разрыв с прошлым.
Действительно, наглядный рост японской экономики после войны принес выгоду многим. Большая часть старинных наследственных богатств была во время войны утрачена. На пути обучения демократии и в подражание Америке была осуществлена демократизация обучения. Постепенно был создан японский средний класс. Таким образом, экономическое возрождение Японии было осуществлено на базе относительного равенства.
Разумеется, одни получили от реконструкции большие прибыли, чем другие, и появились новые большие состояния. Но в то же время эти богатства не выставлялись напоказ и были хорошо приняты.
Они в какой-то степени были легитимизированы, трудностями восстановления экономики и личными заслугами, реальными или мнимыми, на основе которых были составлены новые большие состояния. До середины восьмидесятых годов они совершенно не затрагивали сдержанного и нетребовательного японского согласия.
Сегодня не то. Появился класс новых богачей, которые явно предпочитают путь потребления и роскоши. Речь идет о землевладельцах, обогатившихся за счет чрезвычайного бума городской недвижимости, торговцах ею и спекулянтах биржевых игроках.
Эксперты считают, что эти два рынка недвижимость и биржа, дали 400 000 миллиардов иен (20 000 миллиардов франков) сверхприбыли. И само собой разумеется, что это золотое дно принесло прибыль немногим.
В Токио, Осаке и в других больших городах владельцы маленьких клочков земли, находящихся в престижных районах, стали потенциально богатыми; таким образом, японское общество буквально раскололось надвое: на собственников и прочих. Эти последние, представляющие тем не менее 70% населения, должны в большинстве случаев смириться с тем, что у них никогда не будет собственности, или продолжать копить деньги с целью ее приобретения, но со всеослабева-ющей надеждой. И это не просто надежда.
В послевоенный период приобретение собственности явилось одним из великих желаний, скопированных с американского образа жизни, скопированы даже слова, которые и по-японски звучат буквально ту home (мой дом). Разбитая мечта чревата последствиями, она символична и вызывает чувство разочарования и обма-нутости.
Новые состояния, созданные в Японии, приняты уже не так благосклонно, как они принимались в былые времена. Возможно, это объясняется их почти мгновенным возникновением.
Другими словами, они не легитимизированы временем. В Японии владелец земельного участка может накопить миллиарды иен в рекордные сроки, при этом ему даже не нужно продавать свою собственность, чтобы получить сверхприбыль: сказочное удорожание земли позволяет ему занять денег на выгодных условиях и извлечь прибыль из финансовой спекуляции, что недоступно не-собственнику.
Считается, что самыми крупными налогоплательщиками в Японии являются собственники, активы которых возросли в десять, а то и в сто раз в течение нескольких лет.
Вот что явно контрастирует с традициями этой страны, ще капитализм всегда идентифицировался с трудом, заслугами и усилием. Нуворишей восьмидесятых годов не принимают.
Общество тем менее готово признать их права на богатство, чем более такое внезапное экстравагантное обогащение меньшинства совпадает с широким распространением новых привычек потребления. В Японии появились роскошь, пышность, хвастовство и потребительский снобизм. Парфюмеры, дома высокой моды, экспортеры тонких вин, ювелиры, имеющие сеть магазинов в Японии, хорошо знают об этом.
Внуки самураев и камикадзе превратились в нарциссов от косметики и начинают свой день с нанесения на лицо увлажняющего геля. Продажа бриллиантов увеличилась на 58% за 1987-1988 г. Рост объема продаж роскошных автомобилей (Мерседес, Порш, Ролле, Ягуар, Феррари) достиг 100% в год.
Новых богатых иногда буквально называют людьми на „Мерсе дес".
Таким образом, японское общество вовлечено в потребительскую гонку, которая сотрясает основы традиционного поведения, ставя под сомнение прежние ценности. И все это носит карикатурный характер люди словно бегут, стремясь нагнать утраченное время.
На японском телевидении есть передача Телемагазин, она выходит в эфир около полуночи, но несмотря на это собирает большую аудиторию. Здесь можно купить как замок в Турени за 10 миллионов франков, так и старый Ролле, принадлежащий герцогине Кентской, или скромный Фиат, принадлежавший в шестидесятые годы Папе римскому. Сегодня нувориши Японии то же самое, что разбогатевшие английские буржуа конца XIX века или американские прожигатели жизни пятидесятых-шестидесятых, проигрывавшие миллионы долларов в казино Лазурного Берега.
Сила иены, колдовская сила денег и желание не быть, а казаться меняют ментальность.
Это неравенство, более вопиющее, чем когда-либо, уже не воспринимается населением как должное, большинство японцев чувствуют себя оттесненными. На вопрос Живете ли вы в достатке? 62% японцев, опрошенных еженедельником Асахи Симбун, отвечают: Нет. 60% из них считают, что неравенство еще опасным образом возрастет.
Уже стало фактом, что это молчаливое большинство все меньше и меньше расположено принять традиционный образ жизни, состоящий из труда, сбережений и гражданской преданности.
Для японской экономики эти явления американизации, затрагивающие в основном молодежь, могут иметь чувствительные последствия. Снобизм и первенствующее значение, которое внезапно приобрели заграничные предметы роскоши, ставят под вопрос знаменитый японский экономический национализм, являвшийся лучшим гарантом торгового избытка.
Они угрожают также привычкам семей откладывать сбережения, что, как мы уже говорили, является одной из движущих сил экономики. Впрочем, уменьшение накоплений уже началось: размеры сбережений по отношению к располагаемому общему доходу упали до 16% в 1989 г. по сравнению с 24% в 1970 г. Значительная часть японцев отчаялась откладывать деньги на жилье.
Что касается всеобщей преданности предприятию этого культа труда, которому еще удивляется внешний мир, то ей нанесен ущерб тем, что японцы постепенно открывают для себя философию гедонизма, наслаждения жизнью и массового потребления. Случается уже, что в Токио иронизируют над трудовым пылом... корейцев.
Индустриально развитые страны, которым угрожает японский экспорт, смотрят с некоторой надеждой на эти трансформации в японском обществе и видят в них симптомы неоспоримого ослабления своего основного конкурента.

Угроза согласию

Знаменитое общественное согласие также поставлено под сомнение во многих рейнских странах, согласие и приоритеты, лежащие в его основе: примат коллектива в отношении индивидуальных интересов, влияние профсоюзов и ассоциаций, характер управления предприятиями.
Отход от коллективизма под давлением поднимающего голову индивидуализма особенно четко виден в Швеции. Отныне оспариваются права Государства, играющего роль Провидения, и в последние годы много писали о конце шведской модели.
Многие экономисты, в том числе и правительственные, считают, что почти всеобщая социальная защита слишком дорого обходится экономике. Тяжесть обязательных отчислений побуждает наиболее динамичных людей эмигрировать и вынуждает шведские предприятия инвестировать за границей. Поток инвестиций из Швеции за границу сильно вырос; он увеличился с 6.9 миллиарда франков в 1982 г. до 51.6 миллиарда в 1989.
Кроме того, налоговая система не стимулирует роста сбережений, и размеры накоплений семей стали отрицательными.
Заметим по ходу дела, что это прецедент, над которым стоит поразмыслить Франции. Франция, страна, где процент обязательных отчислений, а именно взносов в общественные организации, взимаемых с зарплат, значительно превышает соответствующий показатель в соседних странах, должна ожидать перемен в этом направлении.
Отступление от духа гражданственности приводит к тому, что наемные работники проявляют тенденцию ко все большему и большему злоупотреблению щедростью социальной системы. Как говорят сами шведы, страна держит два рекорда: рекорд хорошего здоровья и рекорд по количеству больничных листов.
Количество освобождений от работы по болезни достигает 26 дней в год на каждого работающего. Но стоит ли этому удивляться, если дни отсутствия на работе полностью оплачиваются и практически нет никакого контроля?
Неявка на работу на предприятиях также побивает рекорды, часто достигая почти невероятных размеров 20%.
Шведы решили извлекать выгоду из системы, не заботясь о последствиях своего поведения, от которого зависит выживание этой системы. Как остроумно заметил один шведский экономист, обязательное страхование работает очень хорошо, пока люди не научились им пользоваться.
Реакции на это пробуксовывание системы не замедлили сказаться. 26 октября 1989 г. социал-демократическое правительство Карлсона объявило о сокращении расходов на повседневные нужды государства приблизительно на 13.5 миллиарда франков (15 миллиардов шведских крон); оно также предприняло меры по либерализации экономики: снижение налогов, дерегулирование банковского сектора и международного перелива капиталов, снижение дотаций на сельское хозяйство и т. д.
Действительно, знаменитая шведская модель испытывает трудности; некоторые из них восходят к началу семидесятых. Financial Times от 29 окт. 1990 писала: Шведская экономика начала проявлять тревожные признаки склероза.
Темп ее роста, который, не считая Японии, был самым быстрым из всех западных стран с конца XIX века, начал замедляться. Рост производительности ослаб. Платежный баланс показывает дефицит...
Повышение цен и зарплат на узком рынке труда подрывает конкурентоспособность страны.

Привлекательность мира финансов

Пример Швеции интересен тем, что он позволяет определить, что есть ценного для всех стран в новой рейгано-тэтчеровской революции консерваторов. Как и лейбористская Англия, социал-демократическая Швеция теперь поняла, что зашла слишком далеко в направлении солидарности, которая, начиная с благородных намерений, заканчивает тем, что увязает в безответственности и некоторой лени, приводящих к относительному снижению уровня жизни, к инфляции и внешнему дисбалансу.
В борьбе двух моделей капитализма первым побежденным в лагере рейнской модели оказалась Швеция.
Индивидуализм и демография
Можно было бы удивиться, что демографические проблемы помещены в главу Отступление рейнской модели. Но нельзя не допустить, что демографический упадок всегда сопровождается ростом индивидуализма.
Все страны рейнской модели столкнулись с тревожной демографической ситуацией, и показатель обновления населения (2.1 ребенка на одну женщину) больше не обеспечивается. Вытекающие отсюда последствия: в Японии и Германии активное население уменьшается, пропорция неактивных по отношению к активным умножается в 1.5 раза и достигает 60%.
Это происходит во всех развитых странах, но в Японии и Германии эта тенденция наиболее заметна. Возможно, что постоянное сокращение роста населения в Японии и Германии объясняется уменьшением надежды на будущее, желанием жить более комфортабельно, все более заметной склонностью к индивидуализму. ФРГ боится будущего, писала Le Monde 25 апреля 1989.
В Японии экономические, финансовые и социальные трудности (жилье) вынуждают семьи ограничивать число детей.
Последствия демографического упадка, сказывающиеся почти арифметически на устойчивости экономики, описывались часто: нехватка рабочей силы, рост нагрузки на неактивных членов общества, кризис пенсионной системы, удорожание социальной защиты вследствие уменьшения числа лиц, платящих налоги и т. д. К этому следует добавить снижение эффективности исследовательских работ, где в большом количестве требуются молодые ученые, риск замедления общего экономического развития, тенденцию к замыканию экономики на самое себя, что характерно для стареющих обществ. По логике вещей рейнские страны, которым угрожает демографический упадок, должны учесть общие интересы, принять энергичные меры по осуществлению политики, поощряющей рождаемость. Но этого не происходит.
Правительства колеблются принимать подобные меры, опасаясь быть неправильно понятыми; к тому же эффективность этих, мер не была бы обеспечена.
Но теперь подобные перспективы претерпели глубокие изменения под сильным напором кандидатов на иммиграцию с востока.
Новые нравы новые требования
Другим примером эволюции нравов является отношение к труду в рейнских странах. Мы уже отметили, что в Германии продолжительность рабочего дня меньше, чем в остальных странах ОЭСР. Требование профсоюзов остается: 35 часов в неделю.
В Японии это явление более наглядно, так как оно возникло позднее.
В этой стране, где до недавнего времени работники жертвовали всем ради работы и своего предприятия, проступает чувство усталости. В настоящее время японцы, как правило, берут одну неделю отпуска в год, но молодые требуют больше: две или три недели в год по крайней мере.
Впрочем, правительство поощряет это требование, оно предложило, но пока без успеха, сократить продолжительность рабочей недели с 44 до 42 часов. Знамение времени: за последние несколько лет в Японии наблюдается исключительное развитие индустрии досуга. Отчетливо обозначилось новое настроение в обществе, которое все сильнее осуждает неудобства чрезмерного труда. Пресса публикует репортажи и исследования, касающиеся последствий переработок: стресс, преждевременная смертность, неустроенность семейной жизни, и т. д. Министр здравоохранения провел исследование, показавшее размеры явления внезапной смерти, поражающей переутомившихся работников.
Согласно этому исследованию, 10% из взрослых мужчин, умирающих ежегодно, буквально погибли на работе*.
Кроме чисто психологических последствий этого положения, все большее беспокойство в Японии вызывают последствия социологические. Драконовский режим дня и хроническое переутомление толкают людей на самоубийство, развод, приводят к алкоголизму.
Здесь японское чудо обнаруживает свои пределы. Молодые все более открыто отказываются от навязываемого им образа жизни. Правда, у них уже нет тех побуждений, что были у их родителей, стремящихся, как и немцы, восстановить разрушенную, униженную и ослабленную войной страну. Теперь, когда достигнуто процветание, когда иена торжествует, когда Япония сгибается под тяжестью торговых и финансовых избытков, возникает желание жить и наслаждаться настоящим днем.
Эта растущая жажда не может не сказаться на функционировании японской модели и на обществе, которое учится жить, познав индивидуальную свободу, ранее ему несвойственную.
К ослаблению чувства коллективизма в странах рейнской модели добавляется, что достаточно логично, относительный спад, весьма относительный по сравнению с аналогичным явлением во Франции, профсоюзного движения и процессов коллективных переговоров. Разумеется, ослабление профсоюзного движения мировое явление; оно касается США, Франции, Великобритании, Швеции, Японии и даже Германии, где главный профсоюз DGB потерял 800 000 членов, т. е. несколько миллионов.
Но для рейнской модели, где профсоюзы всегда являлись одним из столпов социального согласия, эта тенденция имеет другую значимость.
Развал профсоюзного движения (десиндикализация) очень заметен в Швеции, где вследствие либерализации рынка труда нарушилась работа Центра организации труда, что привело к децентрализации процедуры коллективных переговоров. Отныне работодатели и наемные работники могут встречаться для переговоров не в общенациональном масштабе, а только на уровне предприятий. Парадоксально, но эта новая гибкость благоприятствует колебаниям зарплат, что является источником инфляции и оказывает негативное воздействие на шведскую конкурентоспособность, это означает, что прежняя профсоюзная дисциплина и упорядочение роста зарплат нарушены. Поскольку переговоры больше не проводятся в определенных рамках и не координируются, го это все чаще приводит к вздутию цен и в конечном итоге к обеднению работников.
Это прекрасная иллюстрация ухудшения общего положения вследствие ослабления профсоюзов; еще одно дополнительное доказательство, что гибкость управления и развал профсоюзов не всегда сочетаются с эффективностью.
С ослаблением профсоюзов во многих рейнских странах способы управления предприятиями тоже подвергаются критике. Строго установленная структура иерархии, опирающаяся на старшинство, иногда осуждается как очень тяжелая, парализующая система.
Среди молодых дипломированных японцев много таких, кто больше не принимает обязанности ждать своей очереди на повышение в течение пятнадцати лет, чтобы стать наконец начальником, и еще столько же, чтобы достичь поста директора. Короче говоря, поднимаются голоса против несколько карикатурного формализма, идущего от исторически сложившихся в Японии строго иерархических взаимоотношений, и к этим голосам стали прислушиваться.
Образцовое предприятие Toyota упразднило звание главы предприятия, напоминающее о патернализме прошлых времен. В Германии фирма Siemens отказалась от нескольких иерархических ступеней с целью ускорения процесса информационного обмена и принятия решений. Традиционная система директората и наблюдательного совета подвергается суровой критике.
Ей ставят в упрек тяжеловесность и медлительность.
Аналогичные возражения касаются и системы вознаграждений. Они выдают прямое или косвенное влияние неоамериканской модели. Немецкая молодежь с дипломом, окончившая американские университеты, получает предложения от иностранных фирм, внедрившихся в их страну; молодые проявляют нетерпение в отношении иерархии денежных вознаграждений, основанной на старшинстве и квалификации. Они требуют более быстрого повышения зарплаты и более быстрого темпа карьеры. Особенно резко оспаривается традиционная модель на быстро развивающихся предприятиях.
Молодые кадры открыто предпочитают управление на американский лад, как в сказке о блестящем успехе (success stories), тяжелому и мудрому плану карьеры, практикуемому в Германии и Японии.
Здесь также поражает эффект быстрого распространения идеи. Нет пророка в своем отечестве. При взгляде издалека Америка еще сверкает всеми своими огнями.
Американское влияние, о котором можно сожалеть или не сожалеть, осуществляется и на другом уровне, быть может, более значительном.
В предыдущих главах, подчеркивая преимущества предприятий рейнской модели, дающие возможность сохранять стабильный состав акционеров и обеспеченное банковское финансирование, я всякий раз думал о реакции мелких акционеров, которые будут это читать.
Действительно, с одной стороны, для акционеров хорошо быть привязанными к предприятию, в которое они вложили средства, но, с другой стороны, что есть для них предложение о покупке контрольного пакета акций, как не всего лишь открытое предложение о покупке, адресованное им самим и позволяющее с помощью акций устроить свою жизнь?
Это, собственно, и является целью легализации открытых предложений о покупке: позволить мелким акционерам удовлетворить их законные интересы, воспользовавшись более высоким предложением, чем биржевой курс, что в других странах является лишь правом привилегированных акционеров, держателей пакета.
Исходя из этого, люди рассуждают так: нет открытого предложения о покупке нет и сверхприбыли. И как бы задавая самому себе вопрос* я заказал расчет на длительный период изменения показателей акций по четырем биржевым центрам рейнской модели: Франкфурту, Цюриху, Амстердаму и Токио, и по двум крупным биржам англосаксонской модели. Результаты впечатляют: несмотря на чрезвычайно бурную деятельность англосаксонских финансовых рынков в восьмидесятые годы, рейнские рынки намного их опережают (за исключением Цюриха, где стагнация, начиная с 1986 г., отражает частные проблемы Швейцарии, связанные с единым европейским рынком).
Однако я делаю этот вывод с оговоркой, так как вышеприведенные цифры явились результатом просто личных подсчетов, а не научного исследования, предполагающего выборочное сравнение показателей. Кроме того, такой вывод верен лишь отчасти, так как, учитывая изменения, он не принимает в расчет ни дивиденды (которые в англосаксонских странах выше, чем в рейнских), ни налоги.
Тем не менее этот вывод представляет интерес для мелких акционеров, подчеркивая, что результат по меньшей мере пулевой. Исключением является Япония, где пробуждение Биржи с начала восьмидесятых иногда превращалось в неистовство, влекущее за собой рекордный подъем курса акций; знаменитым стал индекс Nikkei. Отношения курса акций к прибылям компаний достигли почти 60, т. е. были в 4-6 раз больше того, что наблюдалось в США или Великобритании. Крупные коммерческие банки Японии положили в закрома значительные прибыли.
В тесном мире международных финансов теперь всем известны Nomura, Dai-Ichi, Sumitomo, Daiwa, и т. д. Сделки на срок и с опционом, перенятые у Чикаго, Лондона или Парижа, открылись теперь и для Японии. Разумеется, с 1991 г. японский финансовый рынок приносит значительно меньше прибыли, что сводит его на уровень США или Европы.
В Германии крупные банки вышли на новые международные рынки с опозданием и сожалением, так как это противоречит их экономической культуре. Финансовый мир просыпается под влиянием этого американского праздника -все происходит так, как если бы роскошь и мишурный блеск Crazy Horse Saloon (бара Бешеный конь) повлияли с течением времени на строгую добродетель религиозного пансиона.
Во Франкфурте, как и в Токио, Биржа ждет своего часа, чтобы взять реванш.
Впрочем, два недавних дела пробили брешь в традиции финансового протекционизма, характеризующего рейнскую модель.
Первое: в начале 1991 г. самая крупная нидерландская страховая компания Nat-Ned сделала открытое предложение об обмене своих ценных бумаг на ценные бумаги третьего банка Нидерландов NMB Postbank, чтобы осуществить беспрецедентное для Нидерландов слияние. Мелкие акционеры, объединившиеся в ассоциацию, немедленно выразили протест против условий обмена, которые они посчитали невыгодными.
В то же время страховое объединение Aegon являлось держателем 17% ценных бумаг компании Nat-Ned. Но их совместное усилие не смогло помешать (после увеличения первоначального предложения) осуществлению слияния, что явилось символом проникновения на берега Рейна англосаксонской модели.
Второй случай, касающийся Pirelli-Continental, представляет еще больший интерес, так как он привел к проникновению на германский рынок итальянского предприятия Рі relli. Это крупное предприятие по производству шин, пятое в мире на исключительно высоко концентрированном рынке, мало-помалу скупило 51% акций своего немецкого конкурента Continental Gummi-Werke.
Однако это не дало Pirelli практически никакой власти, так как устав Continental предусматривал, как принято в Германии, ограничение предоставления права голоса в компании пятью процентами. Слияние, предложенное Pirelli, было отклонено правлением фирмы Continental. Новым было то, что акционеры по крайней мере добились созыва чрезвычайного общего собрания, которое аннулировало пункт, ограничивающий предоставление права голоса пятью процентами. Решение было принято 66% проголосовавших. Правление проиграло, акционеры выиграли.
Это стало поворотом в финансовой истории немецкого капитализма, поворотом, который допустил рост власти акционеров по отношению к управленческому аппарату, что неизбежно будет способствовать оживлению Биржи.
С установлением этого нового значения финансового мира, а именно акционеров, меняется роль банков по отношению к предприятиям. В Германии наблюдатели отметили, что традиционная роль Haus-Bank (банк-дом) начинает понемногу отступать так же, как у нас стираться традиция семейного врача.
Побуждаемые соблазнительными предложениями иностранных банков, искушаемые преимуществами финансового рынка, предприятия уже не так верны, как раньше, своему постоянному банкиру.
Но и банки уже не всегда являются носителями на общих собраниях мандата акционеров, счетами которых они управляют. Отныне им требуется вполне определенный мандат. Некоторые политические партии Германии, такие как социал-демократическая и либеральная, требуют ослабления контроля над экономикой со стороны банков.
Целью этого требования является ограничение веса банков в капитале предприятий до 15%.
Рост могущества финансовых рынков в рейнских странах влечет за собой другое последствие: относительную утрату независимости национальных денежных авторитетов и, в более широком плане, общественных властей. Это логично: чем более интернациональными становятся финансовые рынки и финансовая деятельность, тем более центральные банки и управление казначейством делаются зависимыми от перелива международных капиталов и реакций внутренних рынков. Они больше не могут действовать с той же свободой в области основных экономических переменных: налогообложения, процентной ставки, денежной массы и т. д.
Практика удержаний у источника, которую канцлер Коль попытался ввести в ФРГ и от которой он должен был отказаться из-за массовой, вследствие такой политики, утечки капиталов, является хорошим примером этой новой зависимости. Несмотря на то что Bundesbank отличился в январе 1991 г. повышением своих ведущих процентных ставок вопреки решению, принятому десятью днями раньше Большой семеркой, все же остается фактом, что в целом центральные японский и германский банки вынуждены согласиться на изменение своих процентных ставок в зависимости от изменения евродоллара, который в свою очередь непосредственно зависит от решений, принятых американской Федеральной резервной системой.
Эта ограниченная автономия монетарных властей в Японии и Германии выражает ограничение автономии экономических политик, контрастирующее с могуществом этих двух стран в рамках мировой экономики.
Стоит ли учитывать то, что в связи с распространением финансовой заразы неоамериканской модели в рейнских странах тоже имеют место факты сомнительного, даже преступного поведения, неотделимые от экономики-казино? Отвлечение фондов и правонарушения станут и там предметом хроники. В Германии показательным является скандал в Volkswagen, наделавший много шума: высокопоставленный сотрудник предприятия играл на финансовых рынках на деньги компании.
И наоборот, ни одна крупная американская компания не позволила бы себе, как это имело место в Германии, оказать помощь Ираку в создании химической промышленности. Кто сегодня жалуется, что швейцарские банки были вынуждены под американским давлением (что вызвало гнев Саддама Хусейна) отказаться от святая святых, от профессионального секрета, и заблокировать более 20 миллиардов долларов, принадлежащих Ираку, в женевских, базельских и цюрихских сейфах?
В Японии все большее сомнение вызывает мораль биржи. Увеличилось число операций, за которыми обнаруживаются махинации мафии или манипуляции с нелегальными процентными ставками. Что касается судебных дел, то и в Японии они имеют место.
Дело компании Recruit Cosmos уже привело к падению двух премьер-министров.
Подводя итог, скажем, что легкие деньги понемногу внедряются в сердце экономики рейнской модели. Эта зараза тем досаднее, что, в противоположность англосаксонским, страны рейнской модели совершенно не вооружены против подобных ситуаций, поскольку не располагают необходимыми правилами, а также средствами расследования.
Но это всего лишь немного пены на огромной волне того, что называют финансовой глобализацией.
Одним из наиболее мощных векторов распространения неоамериканской модели являются финансы. Мы рассматривали их роль в развитии американского капитализма и их влияние на развитие капитализма в Японии и ФРГ.
Финансы это мощный, несравнимый ни с каким другим рычаг, обеспечивающий проникновение капиталистических идей и усиление могущества рынка в области экономики, а также установление опеки над предприятиями.
В течение пятнадцати лет финансовый мир оказывал значительное и неведомое ранее давление на все капиталистические государства. Явление финансовой глобализации поразило мир с невиданной доселе силой.
Эта глобализация опирается на тяжелые тенденции, образующие настоящую мертвую зыбь, а не просто преходящую моду, инновации, интернационализацию и дерегулирование. Прежде чем приступить к рассмотрению основных элементов, нужно вернуться к истории развития финансовой глобализации, чтобы определить, где же произошли разрывы в системе, приведшие к фантастическому развитию финансовой сферы.
Разрывы в системе
Установить дату начала финансовой глобализации трудно. В действительности переливы капиталов существуют в течение нескольких веков. Ломбардские банкиры финансировали Европу Ренессанса, как об этом свидетельствует ломбардская процентная ставка, которая является ведущей в Bundesbank.
Ломбард-стрит одна из основных артерий лондонского Сити. Позднее англичане и французы будут экспортировать свои капиталы в течение всего XIX века по всему миру, и особенно в колонии.
Русские займы и турецкий долг будут финансироваться за счет французских и английских сбережений.
После Первой мировой войны британское финансовое могущество было значительным в международном плане даже при том, что начало сказываться финансовое могущество США. Кризис 1929 г. показал влияние перелива капиталов, так как биржевые потрясения передавались через международный финансовый канал.
Накануне Второй мировой войны казалось, что международная финансовая система прочно образумилась и государства ревниво следят за поддержанием стабильности и постоянства запущенного механизма.
Основанная на Бреттон-вудских соглашениях, международная денежная и финансовая система казалась одновременно прочной, единой и внушающей доверие. Золото конечный эталон, доллар его второе я (хорош, как золото), а другие валюты определяются по отношению к американской валюте в рамках системы финансовых паритетов. Были созданы охранительные учреждения: Международный валютный фонд, обязанный следить за регулированием платежных балансов, и Международный банк реконструкции и развития, ответственный за финансирование экономических проектов развития и реконструкции. Вся система основывается на неоспоримом превосходстве доллара, который одновременно является эталоном для других валют и инструментом между народного обмена. Это логически соответствует экономичес кому и политическому превосходству США, которые производят половину мировой продукции, обладают 50% мирового запаса золота и значительно опережают другие страны в техническом развитии.
Отсюда вытекает валютная и финансовая гегемония, и никто не смог бы ее оспаривать. В целом мировая экономика как бы заключена в государственные рамки, и особенно в рамки Америки.
Эта прекрасная система не смогла противостоять финансовым и валютным потрясениям, поразившим мировую экономику. В экономической системе произошли три основных разрыва. Во-первых, американская гегемония начала стремительно ослабевать, одновременно стал падать доллар.
Япония и Европа быстро ликвидировали отставание. Становятся международными и другие валюты: немецкая марка, швейцарский франк и иена.
Во-вторых, система, основанная в Бреттон-Вудсе, распалась одним прекрасным августовским днем 1971 г., а именно 15 августа, когда президент Никсон объявил, что доллар больше не конвертируется в золото. Произошла девальвация доллара до 80%. В соответствии с ямайскими соглашениями 1976 г. фиксированный курс был упразднен и заменен системой плавающих курсов.
Кроме того, международные институты (Международный валютный фонд и Международный банк реконструкции и развития) не справились со своей миссией, поскольку они так и не сумели приобрести достаточное количество собственных средств, чтобы принудить государства к соблюдению коллективной дисциплины. Бреттон-Вудс был, впрочем, обречен из-за собственных противоречий. Вследствие важной роли доллара в финансировании мировой экономики он был подчинен двум противоречивым требованиям: с одной стороны, нужно было питать мир достаточными ликвидными средствами, могущими обеспечить работу механизмов, т. е. в действительности поддерживать дефицит платежного баланса Америки, чтобы поставлять необходимые доллары; с другой американские власти должны были обеспечить конвертируемость в золото своей валюты и ограничить по вполне очевидным причинам свой внешний дефицит.
Следовательно, дилемма заключалась в том, чтобы либо удушить мировую экономику, либо допустить бесконечный рост дефицита и долларовой массы в обращении с риском для США невыполнения взятых ими обязательств. Итак, Бреттон-Вудс взрывается, увлекая за собой всю видимость порядка и коллективной дисциплины, существовавшую с 1945 г. Он предоставляет валюте плавать по воле случайных и более или менее шумных волн переливов капиталов.
Третье потрясение явилось уже результатом разрыва в системе. Оно почти символично, поскольку покушается на саму природу денег. Деньги становятся простым товаром, как всякий другой товар.
Деньги это товар, гласит знаменитая формула Мильтона Фридмена, ультралибераль-ного экономиста из Чикаго. Товар сильно сказано.
Это слово относится в такой же мере к предприятию, которое является товаром как в англосаксонской, так и в германояпонской моделях. Монета больше не является фиксированным, непоколебимым эталоном, она больше не является карманной статуэткой, вырезанной из золота в честь стабильности ценностей, вдохновлявших весь XIX век. Она становится активом, обмениваемым на рынках, как зерно, металлы или говядина. К ней будут применены методы, зарекомендовавшие себя на сельскохозяйственных и сырьевых рынках; будут созданы сделки на срок, с опционом, операции по обмену валюты или ценных бумаг и т. д. Эти механизмы позволяют фермерам продавать на крупных рынках Чикаго свиные туши, апельсиновый сок или сою на трехмесячный срок. Естественно, что именно в Чикаго развернутся фьючерсные сделки под проценты, обменные опционы и контракты по обмену марка-доллар.
Деньги меняют свой статус, что вызывает волну финансовых инноваций.

Проект Декларации прав и обязанностей предприятия

б) Относительно суверенитета госпожа Тэтчер полагает, что это свободное сотрудничество между суверенными государствами.
в) Для госпожи Тэтчер не может быть и речи о предоставлении дополнительных полномочий Сообществу. Для обеспечения более тесного сотрудничества нет необходимости сосредотачивать центральную власть в Брюсселе и предоставлять назначенным чиновникам право принимать решения.
Мы не для того весьма успешно отодвинули границы государства в Англии, чтобы нам снова их навязывали на европейском уровне, нам не нужно сверхгосударство, осуществляющее новую власть в Брюсселе.
Жак Делор
а) Сообщество это понятие, наполненное новым смыслом... Мы переживаем уникальный эксперимент...
Разумеется, мы строим, основываясь на принципах, полученных в наследство от исторического опыта, но в столь особенных условиях, что модель, созданная нами, тоже станет уникальной, не имеющей исторических прецедентов.
б) Совместное осуществление суверенитета.
Председатель Комиссии в поддержку своего тезиса приводит,
как бы с улыбкой, слова сэра Джоффри Хоу, секретаря Министерства иностранных дел правительства госпожи Тэтчер: Суверенные нации Европейского Сообщества, разделяя совершенно свободно свой суверенитет, создают для себя ключевую роль в осуществлении власти в наступающем веке.
в) Для него не может быть и речи о централизации, наоборот, он говорит лишь о соподчиненности.
Я часто прибегаю к федерализму как к методу, включая сюда принцип соподчиненности. Я вижу здесь попытку примирить непримиримое: возникновение единой Европы и верность нашей нации, нашей родине, необходимость европейской власти, учитывая масштабы проблем нашего времени, и жизненную потребность сохранить наши нации, наши регионы, наши корни.
3. Развитие Сообщества
Маргарет Тэтчер
а) Некоторые основатели Сообщества думали, что образцом для него могли бы послужить Соединенные Штаты Америки. Но вся история Америки в корне отличается от истории Европы.
Здесь следует внести необходимое уточнение: отбрасывая возможность развития Сообщества по пути федеральной организации по-американски, госпожа Тэтчер далека от того, чтобы выступать против американской модели капитализма, она отвергает лишь условия, необходимые для построения своей, европейской модели.
б) Договор в Риме был задуман как хартия экономической свободы, но он читался не так и еще меньше применялся так, как был задуман... Этот подход (предложенный госпожой Тэтчер) не требует никакого нового документа; они все есть: Северо-атлантический договор, пересмотренный Брюссельский договор и Римский договор.
Жак Делор
а) В истории есть место только тем, кто имеет широкий взгляд на вещи и видит далеко. Вот почему, благодаря их вдохновляющему примеру и оставленному нам наследию, „отцы-основатели и сейчас с нами.
б) Далее развивается собственный опыт, отвергающий какую-либо аналогию с другими образцами, такими как Соединенные Штаты Америки... Разве это кощунство желать, чтобы каждый европеец ощущал свою принадлежность к сообществу, которое в какой-то степени является его второй родиной?
Если отказаться от этого, строительство новой Европы потерпит неудачу, холодные монстры одержат верх, поскольку наше Сообщество не обретет дополнительной душевной привязанности и народы не пустят в нем корни; без этого любое человеческое начинание обречено на провал.
4. Две концепции европейского капитализма, лежащие в основе обеих речей
Маргарет Тэтчер
а) Цель Европы, открытой для предпринимательства, создание движущей силы для единого рынка в 1992 г. Это означает, что нужно освободить рынки, расширить выбор и достичь большего сближения экономик путем уменьшения правительственного вмешательства.
6) Следует сократить расходы Сообщества, начиная с расходов на общую аграрную политику. Лучшее, что было сделано за последний период, это введение более строгой бюджетной дисциплины.
Жак Делор
а) Вопрос заключается не только в том, чтобы знать, когда и как все европейские страны смогут пользоваться стимулирующим действием и преимуществами большого рынка. В наше время доминирует новый меркантилизм, и молодые европейцы ждут от нас большего.
б) Мы видим, до какой степени доминирующие англосаксонские концепции вынуждают Жака Делора сдерживать финансовые амбиции Сообщества, рассматривая новую совместную политику только в окружении и в инфраструктурах, необходимых для надежной работы рынка. Все эти интервенции не должны превысить 5% общей суммы общественных расходов в Сообществе.
Эта цифра особенно умеренна, поскольку она в 5-10 раз меньше обычного уровня финансовых возможностей политической федерации.
5. Социальные аспекты
Маргарет Тэтчер
Прежде чем оставить тему единого рынка, мне хотелось бы сказать, что нам не требуется никакой новой регламентации, которая увеличила бы стоимость рабочей силы и сделала бы рынок труда в Европе менее гибким и менее конкурентоспособным, чем рынки иностранных поставщиков.
Жак Делор
Когда миллионы молодых напрасно стучат в двери общества взрослых, чтобы получить свое место в профессиональной жизни... встает вопрос: какое общество мы строим? Общество обездоленных?...
Хартия социальных прав не имеет другой цели, кроме той, чтобы торжественно напомнить, что Сообщество не намерено подчинять основные права на труд одной только экономической эффективности.
Приложение 11

Проект Декларации прав и обязанностей предприятия

Введение
Недавние события в Европе и в мире доказали превосходство предприятий, основанных на частной инициативе и законах рынка, перед предприятиями, относящимися к административно-централизованной системе управления экономикой. Только свободное предпринимательство позволяет гарантировать эффективность экономики, являющуюся залогом процветания большинства.
Экономические свободы неотделимы от свобод политических. Только демократия обеспечивает полный расцвет рыночной экономики.
И наоборот, никакой режим не является истинно демократическим, если он не гарантирует уважения права собственности и свободы предпринимательства.
В целях обеспечения всеобщего процветания рыночная экономика должна быть организована в рамках правового государства. Государственные власти обязаны гарантировать основные свободы участникам экономической деятельности и следить за соблюдением правил конкуренции, а также закрепить путем регламентации или закона прогресс общества, возможный благодаря развитию экономики.
Предприятие это коллектив с собственным лицом и собственной культурой, базовая организация, процветание которой определяет процветание экономики в целом. Именно на предприятии большинство физических лиц находит мотивы, побуждающие их к труду и инициативе; от предприятия они получают средства к существованию. Эта главная роль предприятия дает ему права, которые должны быть признаны и защищены государственными властями.
Роль и права предприятия определяют характер его обязанностей, устанавливаемых в каждой стране законодательной властью в соответствии с требованиями времени и накоплением богатства; было бы преждевременно пытаться унифицировать в Европе эти обязанности в едином тексте. Что касается моральных обязательств, то они идентичны для всех по своим принципам, если не по уровню их проведения в жизнь.
Они рассматриваются как долг чести в социальной и культурной областях. Только моральные обязательства могут быть сформулированы в едином тексте.
Свободное предприятие основано на общности интересов владельцев капитала, дирекции и наемных работников. Распределение плодов инициативы, принятых рисков и общего труда должно осуществляться с соблюдением принципа равенства, а также стимулировать старания каждого из партнеров.
От этого зависит общая эффективность и качество социальных отношений.
Приведенные ниже статьи Декларации должны интерпретироваться с учетом указанных соображений.
Статья 1
Свобода предпринимательства основной принцип, гарантированный законом Республики. Государственные власти должны ее защищать.
Статья 2
Экономическое и социальное законодательство основано на уважении принципов свободной конкуренции, рыночной экономики и равенства между предприятиями.
Любые договоренности с целью уклонения от правил конкуренции или любое злоупотребление доминирующим положением запрещены. Монополии могут быть допущены только в качестве исключения в силу их общественной необходимости, должным образом обоснованной законом.
Любое нарушение этих правил констатируется и наказывается независимым органом власти.
Статья 3
Предприятия свободно устанавливают свои цены. Только закон может допустить ограничения и врёменные отступления от этого принципа.
Статья 4
Дирекция предприятий ведает наймом и увольнением персонала при условии соблюдения заключенных договорных соглашений и прав наемного работника.
Общие условия оплаты наемных работников устанавливаются в результате обсуждения контракта между руководством предприятия и наемными работниками; в обсуждении контракта участвуют выбранные представители наемных работников согласно условиям, предусмотренным законом.
Статья б
Предприятия принимают решения относительно распределения доходов, вознаграждения своих акционеров и выбора капиталовложений.
Статья 6
Учитывая моральный характер и роль предприятия, собственность и контроль над предприятием не могут рассматриваться таким же образом, как владение или контроль над любым товаром.
Следовательно, право на собственность владельцев капитала любого предприятия нерушимо и абсолютно. Любое ограничение, вносимое Государством в это право собственности, должно носить исключительный характер, мотивироваться высшими общественными интересами. Оно должно возмещаться справедливой предварительной компенсацией потерь.
Вопрос о таком ограничении может быть решен законодательным органом квалифицированным большинством голосов.
Таким же образом и по тем же причинам предприятия, организованные в общества капиталов, акции которых продаются на одном или нескольких финансовых рынках, должны быть защищены регулированием этих рынков и властями, уполномоченными обеспечить их применение против маневров биржевых маклеров, пытающихся установить над ними контроль, не представив предварительно проекта, который был бы сочтен приемлемым партнерами предприятия: дирекцией, персоналом, акционерами.
Статья 7
Любое изменение в действующем законодательстве, наносящее непомерный и намеренный ущерб предприятию, дает ему право на справедливую компенсацию, установленную компетентным судьей.
Статья 8
Дирекция предприятия обязана регулярно и полно отчитываться перед акционерами и наемными работниками о результатах своего управления и о положении предприятия. Бухгалтерские и финансовые документы должны быть правдивыми и точными.
Статья 9
Закон гарантирует массовое участие наемных работников в представительных избранных инстанциях. Избранные представители персонала обязаны защищать законные интересы своих доверителей.
С ними советуются относительно мер по улучшению условий труда. Руководство должно привлекать как можно большее число избранных представителей к изучению и решению основных проблем предприятия.
Статья 10
Руководство предприятия должно содействовать любой мере, позволяющей, при соблюдении жизненно важного равновесия предприятия, улучшить условия участия наемных работников как в его результатах, так и в его капитале.
Статья 11
Предприятия должны содействовать профессиональному обучению своих работников, особенно тех, кому грозит увольнение, с целью облегчения их переориентации.
Предприятия, в меру своих возможностей, должны способствовать развитию деятельности в области образования, культуры и научных исследований, улучшать окружающие условия и повышать качество жизни.
Статья 12
В целом свобода действий, гарантии, предоставляемые предприятиям, и средства, которыми они располагают, налагают на предприятия почетную обязанность играть ведущую роль в деле улучшения социальных условий. Общественные власти должны поощрять предприятия адекватными мерами, особенно в плане налогообложения.
Статья 13
Соблюдение прав и обязанностей предприятий гарантировано независимым судьей. В случае необходимости судебного разбирательства гарантируется справедливое ведение дела.
Приложение HI

Упадок капитализма

В декабре 1990 года я опубликовал в журнале Expansion статью, озаглавленную Капитализм против капитализма. Статья вызвала несколько комментариев и отзывов. Наиболее интересным и лаконичным является отзыв Жака Пляссара, вышедший после написания этой книги в Chroniques de la SEDEIS ( 6 от 16 июня 1991 г.) под заглавием Упадок капитализма/
Я счастлив воспроизвести здесь этот текст с любезного разрешения его автора.
На Востоке (и возможно, на Юге) история, которая пишется сегодня, отражает всеобщее стремление к богатству, что требует зарождения и развития капитализма. Чтобы это было более понятно, полезно вспомнить конец XVIII и конец XIX вв.
Одновременно с этим стремлением либеральный капитализм, только что одержавший победу над своим мнимым советским противником, находится в стадии кризиса вырождения, даже упадка в Соединенных Штатах, т. е. в центре западной системы.
В статье, опубликованной в VExpansion, Мишель Альбер четко выдвигает новую диалектику. После спора между либеральным капитализмом и коммунизмом возникает дискуссия между двумя моделями либерального капитализма: рейнская модель может быть противопоставлена американской.
Чтобы понять эту проблему, нужно обращаться прямо к конкретной реальности, не путаясь в абстрактных представлениях, которые частично являются некоторым образом воображаемыми.
Различие между японской моделью и рейнской, с одной стороны, и американской с другой это горизонт, до которого люди, управляющие экономикой, капиталисты, надеются максимизировать свои прибыли.
Американская экономика управляется в рамках узкого горизонта; едва ли является преувеличением пример квартальных отче- тов, с их постоянной заботой о результатах, которые они демонстрируют. Немецкая, а еще больше японская экономика, управляются в зависимости от долгосрочных целей, иными словами, их горизонты уходят далеко за пределы надежды людей, управляющих этими экономиками, дожить до времени, когда их задачи будут решены.
Возникает вопрос, почему в режиме с однородными принципами некоторые общности управляются исходя из разных точек зрения. Власть находится в руках руководителей предприятий. Почему руководители американских компаний проводят политику, резко отличающуюся от политики немецких компаний?
Французы оказываются в более выгодном положении, позволяющем понять подобные расхождения, т. е. во Франции существуют и сталкиваются эти оба типа поведения. Прежде всего не следует впадать в соблазн осуждения, сначала нужно понять.
Рациональна ли американская система? Владельцы акций, в большинстве случаев финансисты, которые управляют этими акциями в пользу частных лиц, доверивших им это управление путем заключения контрактов различной формы, стараются максимизировать стоимость их активов. Как и в классическом случае, эта стоимость зависит от общей процентной ставки (или от среднего размера капитализации) и от дохода каждого предприятия.
По этим двум величинам постоянно ведется спекуляция.
Спекуляция на доходе предприятия не является краткосрочной (доходы от цены меняются в зависимости от сектора промышленности и предприятия), но она пересматривается каждый день в зависимости от имеющейся информации; наиболее существенной является информация о квартальном результате.
Рыночный механизм смазывается, подвижность механизма почти совершенна при наличии нужной информации. Считается, что правит мир финансов, хотя это означает всего лишь, что принят и властвует императив прибыли.
Искажение системы возникает в результате несовершенства информации, получаемой посредниками. Это несовершенство принимает систематический характер, как только биржевые маклеры начинают понимать, что рынки приводятся в движение не известными всем реальными обстоятельствами, а мнением, которое сложилось у самих маклеров о действительном положении вещей.
Дела этого предприятия идут хорошо, но сегодня не нужно покупать его ценные бумаги, поскольку рынок считает, что его дела плохи.
Можно утверждать, что речь больше не идет о капитализме собственников в той мере, как это было, когда понятие собственности применялось к земле и подразумевало непрерывность, инерцию. Полная свобода сделок, снижение их стоимости, возможности покупки в кредит ослабили связи владельца с конкретным имуществом, которым он владел. Теперь ищут не доход, а сверхприбыль.
Но этот поиск оторван от конкретной действительности.
Извращенность достигает предела, когда на деньги, взятые в кредит, играют на биржевых курсах, заставляя их изменяться на основании слухов. Не должно быть разрыва между рынком ценных бумаг, руководством, политикой, стратегией компаний.
Ажиотаж на Уолл-стрит неизбежно вызывает тревогу, но устраняет неподвижность и может позволить кому-то возродиться самым удивительным образом.
Самая большая трудность заключается в том, что финансовое управление акциями живет в течение значительно более короткого времени, чем экономическое, промышленное и коммерческое управление компанией.
Можно критиковать финансовый ажиотаж или рассуждать о том, что он постоянно заставляет все пересматривать и избегать таким образом склероза, который угрожает компаниям по мере того, как они укрупняются, стареют и рискуют обрасти жирком. Достоинство американских компаний в том, что они не делают непроизвольных инвестиций.
То, что Мишель Альб ер называет рейнской моделью, отличается в одном пункте, почти в одном пункте. Владельцы акций хранят их, и если они хотят увеличить свое богатство, то делают это путем развития предприятий, которыми владеют, а не путем биржевых спекуляций, т. е. не посредством перекочевывания финансовых ресурсов.
Французы, и среди них Мишель Альбер, отдают ярко выраженное предпочтение рейнской модели, которая, по моему мнению, совершенно отличается от японской. Это предпочтение определяется не только настоящим успехом рейнской модели по отношению к американской, но еще и тем, что во Франции до сих пор сильна землевладельческая культура. Собственность хранят и передают наследникам.
Не существует противоречия между коллективными привычками и заботой о личном успехе, между социальным согласием и финансовой прибылью, но существует одно ощущение времени для внуков крестьян, промышленников или ремесленников и другое для потомков переселенцев. Европейская собственность имела и еще имеет конкретное звучание, дематериализация бумажников содержит в себе дегуманизацию системы.
Центральная проблема это всегда собственность, которая лежит в основе, у истоков всего, является и должна оставаться индивидуальной, она имеет социальную функцию.
Сегодня во Франции каждому известны имена патронов, отождествляющих себя со своим предприятием, душой которого они являются, не могут с ним расстаться или передать его другим ввиду своего преклонного возраста. Они являются владельцами или назначены владельцами, имеющими в предприятии значительную долю участия.
И наоборот, существуют наемные президенты генеральные директора, которые сегодня здесь, а завтра будут в другом месте. чТот, кто является наемником, а не пастырем, кому не принадлежат овцы, при виде волка убегает и оставляет овец.
Наемник это тот, чкому не принадлежат овцы. Разумеется, есть руководители, которые в должности патрона обратились в настоящих пастырей, не убегающих при виде волка. Нет ничего более определяющего для индустриального или торгового общества, и мы различаем среди людей, имеющих одни и те же звания, пришедших к власти одним и тем же путем, тех, кто стал ¦владельцем, и тех, кто остался ¦ наемником.
Нет формальных различий, но есть различия по сути. Но за этим стоят акционеры, которые в больших фирмах назначают ответственного.
Все можно свести к трем разным схемам.
Первая самая простая. Имеется владелец или по крайней мере обладатель большой части акций. Он имеет право передачи собственности по наследству. Не все наследники гении, но они по крайней мере воспитывались в соответствующей среде, в деловой атмосфере.
История дает примеры династий банкиров. Кроме того, они сами, их семья и их близкие заинтересованы, чтобы их окружали талантливые дельцы, и иногда они передают полномочия способным людям.
Совсем не случайно рейнская модель получила развитие в богатой стране, где налоги на наследство самые низкие в течение почти сорока лет/ Настоящим препятствием на пути такого режима является протест против неравенства, оправданием которому могла бы послужить не заслуга наследников, а та общественная функция, которую они должны исполнять.
Вторая схема теоретическая, но следует ее упомянуть, чтобы подойти к пониманию третьей, это демократия акционеров. Отдельные пайщики на общем собрании избирают патрона согласно процедуре политической демократии. При этом акционеры с большим стажем имеют по закону больше голосов, чем вновь поступившие. В действительности преемника назначает патрон и его совет. Это режим времен римского императора Антонина.
Маловероятно, чтобы назначенный был наемником. Патрон и его совет хотят, чтобы их дело продолжалось.
Выбирается принцип непрерывности.
Перемены приходят с расширением роли финансистов, т. е. отдельные вкладчики доверяют управление их движимым имуществом специалистам с коллективными режимами управления. Переходим к третьей схеме. Управленческий аппарат обладает значительной властью, и вопрос заключается в том, чтобы знать, как он ею пользуется.
На берегах Рейна сохранились крупные семейные состояния, и коллективные управляющие действуют в духе управления большими семейными состояниями. Скромные вкладчики доверяют управленческому аппарату, который владеет довольно большим состоянием. Финансовые учреждения тесно связаны с промышленными.
Какие-либо ухищрения здесь не запрещены, они просто немыслимы.
Заатлантический стиль управления стал другим можно переходить от одной компании к другой в зависимости от результатов. Управляющие компаний стремятся сохранить свою клиентуру.
Нет совершенных формул. Американская мобильность была достоинством, пока не превратилась в суетливость. Усилие, направленное на достижение менее хаотичного управления денежной системой, непременно приведет к изменению отношения к времени путем сокращения размаха спекулятивных волн.
Германская стабильность предполагает наличие системы ценностей (в смысле моральных ценностей), отличающейся от той, что имеет хождение во Франции, особенно в последнее десятилетие. Она опирается на скромное государство и на валютную политику, напоминающую своей непрерывностью политику XIX века.
Французская модель развивается в особых условиях. Разумеется, принимаются меры по регулированию механизма демократии в акционерном обществе/ Однако определяющим является государственное устройство, где посредством выборов эффективная власть распределяется в большинстве органов коллективного управления по модели, которой нет ни в США, ни в Японии, ни в Германии.
В то же время это же государство в результате более высокого налога на недвижимость, чем в других странах, изгоняет собственность за пределы своих границ.
Таким образом, французская система это поле, где власть осуществляет иностранный капитализм других моделей.
Спор между американской и рейнской моделью действительно существует. Этот спор глубок и значителен.
Но за пределами этого спора ясно виден сдвиг к оригинальной модели, стремящейся сочетать рыночную систему, следовательно, конкуренцию, с системой собственности, если не коллективной, то по крайней мере управляемой коллективом, даже государственным органом, иными словами, создать рынок без частного владения средствами производства. Спор между государственным и коллективным с одной стороны, и межгосударственным, европейским и частным, с другой, не закрыт. Национализм это опасное явление, которое сегодня не представляет серьезной угрозы, но он притаился.
Европейская система должна направить усилия на то, чтобы рейнская модель стала общей для всей Европы.

Рейнские зонтики

Основы социального страхования в Германии были заложены Бисмарком. Самый известный ученик Бисмарка в этой области, лорд Беверидж, ввел в Великобритании знаменитую систему национального здравоохранения. Аналогичный принцип социальной защиты начали вводить во Франции в 1946 г. Сегодня во Франции система страхования на случай болезни охватывает 99.9% активного населения.
В таких странах, как Швеция, Германия, Швейцария или Япония, только небольшая часть населения не пользуется социальной защитой.
Немцы очень широко охвачены социальной защитой от основных рисков (болезнь, несчастные случаи на производстве, безработица) и пользуются очень выгодным режимом предоставления основной пенсии. Все это относится и к Швеции, родине социал-демократии. Шведские граждане так же хорошо защищены, как и немецкие.
Специальные весьма эффективные организации оказывают помощь безработным, включая программы обучения и переобучения с целью трудоустройства по новой специальности. Что касается Японии, то она располагает одной из самых щедрых систем страхования по болезни: бесплатное лечение и уход предоставляются всем.
До 1985 г. включительно в Германии расходы на здравоохранение росли быстрее, чем валовой внутренний продукт, и равновесие системы страхования по болезни было под угрозой. Причины этого были те же, что и повсюду: старение населения, технологический прогресс, сопровождающийся созданием дорогостоящей медицинской аппаратуры (сканеры, эхография, литотрипторы и т. д.); общий рост обращений за медицинской помощью и потребления медикаментов; то и другое, естественно, стимулировалось бесплатным лечением.
Несмотря на все это, ни в одной из рейнских стран расходы на здравоохранение не превысили 9% валового внутреннего продукта. Более того, начиная с 1985 г. Германии удалось обуздать рост расходов на здравоохранение, и сделано это было образцово.
Рассматривая столь существенную проблему, как качество медицинского обслуживания в соединении с регулированием расходов на здравоохранение, нужно запомнить приведенные выше цифры: расходы на здравоохранение в Великобритании 7%, в Германии 9, в США 11% валового внутреннего продукта.
Кроме того, нужно учесть чрезвычайную парадоксальность этих цифр. Действительно, из трех стран больше всех тратит на здравоохранение та страна, где положение со здравоохранением самое неблагоприятное.
Это США. Однако США должны были бы при равном качестве тратить меньше благодаря своей, в основном частной, системе здравоохранения, целиком подчиненной принципам эффективности и обладающей чрезвычайно совершенными системами контроля типа Health Management Organisation. Разумеется, в Великобритании часто нужно ждать своей очереди, чтобы попасть в больницу; конечно, немецкая система кассовой медицины не дает пациенту полного выбора.
И тем не менее, в области здравоохранения рыночная система, основывающаяся на личном денежном интересе медика, не всегда наиболее эффективна. От себя добавлю, что здравоохранение та область, которую нельзя безрассудно отдавать во власть законов рынка.
Как бы то ни было, ясно, что в целом страны рейнской модели лучше других умеют сочетать социальную справедливость, коллективное обеспечение оплаты расходов с эффективностью управления. Эта особая способность основывается на совокупности ценностей и приоритетов, отличающихся от американских.
Идея коллективной ответственности глубоко укоренилась в общественном сознании и принята в расчет политическими организациями или профсоюзами. Следствием этого становится самодисциплина, более замечательная, чем иногда думают. Разумеется, повсюду встречаются мошенничество, злоупотребление, ложные безработные и тенденции к сверхпотреблению медицинской помощи.
Но в целом каждый осозйает риск, который содержится в предъявлении слишком больших требований системе социальной защиты. В Японии, где старение населения становится тревожным фактором, была запущена программа повышения пенсионного возраста.
В Швейцарии по той же причине граждане путем референдума (большинство составило 64%) отказались снизить пенсионный возраст с 65 до... 62 лет.
К этой коллективной ответственности прибавляется дисциплина, которую общественным властям нетрудно оценить. А в Германии правительство требует от социальных партнеров (профсоюзов, объединения предпринимателей, медиков, застрахованных лиц, касс), чтобы они выработали соглашение с целью ограничения роста расходов на здравоохранение. В Швеции не может быть и речи, чтобы безработные, находящиеся на обеспечении компании по страхованию безработных, отказывались от работы, которую им предлагают.
Другой пример, на этот раз экстремальный: общественная помощь нуждающимся в Швейцарии не право, а долговое обязательство; долг должен быть возвращен, как только материальное положение лица, получившего помощь, улучшится.
Теперь рассмотрим один за другим изложенные выше пункты и зададим себе вопрос: Заслуживает ли Франция быть поставленной в ряд рейнских стран? К несчастью, ответ в главном будет отрицательный.
В области страхования на случай болезни наша система одна из наиболее ненадежных, поскольку все почти свободно выписывают чеки на социальную защиту, но ни у кого нет ощущения, что их реально оплачивают: я произвольно устанавливаю количество консультаций и медицинской помощи, которых я требую от моих медиков; они произвольно устанавливают количество медицинских назначений, которые они мне предоставляют; все это делается почти бесплатно. Такого нет ни в какой другой стране.
Со временем становится яснее, что в данной области имеет место смесь капитализма с социализмом; это особенно соблазнительно на короткий период, но если речь идет о долгосрочном эффекте, то происходит обратное.

Сбои в американской системе здравоохранения

В США также правительство прикладывает все больше усилий, чтобы ограничить рост расходов на здравоохранение, но чаще всего эти усилия оказываются напрасными. Наглядным примером провала этих мер является реформа, проведенная в больницах с целью улучшения управления и ограничения выплат по федеральным программам. В 1984 г. Конгресс США пытался ограничить рост расходов на здоровье, финансируемых по программе MEDICARE.
С этой целью было решено изменить систему выплат больницам компенсаций, рассчитывавшихся на основании отдельных медицинских действий, на которые разделен курс лечения. Как и во Франции, каждая медицинская операция была разложена на составляющие (хирургия, анестезия, операционная, биологические исследования, и т. д.); на каждую такую составляющую был установлен тариф, на основании которого страховые компании и организация бесплатной помощи престарелым MEDICARE возмещали расходы на пациента. Это очень точный, но и очень сложный метод, способствующий жульничеству. Он позволяет увеличить количество отдельных действий при лечении одного и того же пациента (например, рентгеновские снимки) с целью увеличения суммы возмещения расходов. При наличии такого метода подсчета стоимости лечения (когда весь курс раскладывается на отдельные действия) плательщик не может отличить нужные услуги от ненужных.
Кроме того, тарификация не всегда учитывала новые методы, новую технику, в результате чего некоторым медикам переплачивали за услуги. Например, тариф за операцию мениска всегда рассчитывался на основе двухчасовой операции, в то время как эндоскопия позволяет осуществлять хирургическое вмешательство за десять минут.
С целью упорядочения данной системы Конгресс разработал систему возмещения расходов уже не по отдельным составляющим операции, а в зависимости от патологии. Теперь возмещение расходов на каждого пациента производится в зависимости от стандартной цены: 1000 долларов за аппендицит, 100 000 долларов за лечение гемофилии, и т. д. Больница должна приспособиться к этим тарифам. Если руководство больницы не справляется со своими задачами и расходы превышают установленные тарифы, тем хуже для больницы.
И наоборот, если расходы больницы оказались ниже тарифа, больница получает прибыль. Система тарифов основана на статистически проверенном факте, что 95% болезней, могут быть сгруппированы в 465 основных патологий, поддающихся тарификации в зависимости от средней стандартной стоимости.
Вот что кажется простым, ясным и контролируемым. Метод расчета выплат страховок и возмещения затрат в зависимости от полной стоимости лечения представляется логичным и способствующим улучшению управления больницей.
Но отсутствие настоящей коллективной ответственности сделало очень трудной задачу введения новой системы. Некоторые плохо управляемые больницы очень скоро столкнулись с серьезными затруднениями, поэтому многие из них почувствовали соблазн специализироваться на наиболее щедро возмещаемых патологиях или на тех патологиях, в которых они были наиболее конкурентоспособными. Другие больницы, к счастью их меньшинство, попытались отделываться от больных с повышенным риском.
Действительно, почему бы в обстановке узаконивания краткосрочной прибыли не максимизировать прибыли от выплат страховок по болезни? В стране, где царствуют деньги, это вполне логичное поведение.
Так была искажена казавшаяся такой последовательной реформа. Результат реформы: несмотря на первые ободряющие результаты рост расходов на госпитализацию в США не замедлился.
Почему столь превосходная реформа принесла нулевой результат? Как французы никогда не построили бы существующую ныне систему социальной защиты, узнай они сначала, как она организована в других странах, так, несомненно, и авторы данной реформы забыли изучить опыт рейнских стран. Действительно, существует некий американский аутизм.
Для некоторых американцев нет ничего труднее, чем представить себе существование чего-либо более эффективного, чем рыночная экономика, особенно за пределами США.

Логика равенства

В рейнских странах соблюдается принцип относительного равенства. Диапазон доходов в этих странах значительно менее широк, чем в англосаксонских. В целом по статистическим данным средний класс в этих странах более значителен, чем в США, которые, однако, являлись по преимуществу страной среднего класса.
Если определить средний класс как некую общность лиц, доход которых приближается к средненациональному, то в США средний класс составляет около 50% населения, тогда как в Германии 75, Швеции 80 и Швейцарии 80%. В Японии анкеты, проводимые в течение тридцати лет, показывают, что 89% японцев считают себя принадлежащими к среднему классу.
Субъективно, но показательно.
Это относительное ограничение неравенства в рейнских странах показывает, что борьба против исключения из общества, против обездоленности и бедности в рейнских странах организована лучше, чем в странах атлантической модели. Например, население Швеции сохранило очень живое воспоминание об ужасной бедности начала века. В Швеции слово защищенность всегда было и остается национальным императивом. Социальная помощь и борьба с безработицей, первой формой обездоленности, здесь особенно развиты.
Полная занятость это национальная цель, которой обязуются достичь общественные власти; задача полной занятости возложена на Государственное управление вопросами занятости, располагающее для этих целей значительным бюджетом.
В США не существует настоящих государственных учреждений, направленных на борьбу с бедностью. Этим занимаются штаты. Но скромность общественных ресурсов, выделяемых на эти нужды, чаще всего ограничивает возможности проводимой работы. Какими бы активными, благородными и преданными делу они не были, крупные и мощные частные благотворительные ассоциации не в состоянии компенсировать нехватку средств.
Развитие индивидуальной и частной благотворительности, а не системы социальных прав, гарантированных государством, характерно для логики чистого капитализма, который захотел восстановить Рейган. Согласно Этой логике, неравенство не только законно, но является стимулятором оголтелого соперничества, которое в итоге принесет пользу обществу.
В начале восьмидесятых, после прихода команды Рейгана в Белый дом, в Америке развернулись нескончаемые дебаты на эту тему. Упрощенная суть рейга-новской речи заключалась в том, что бедность не является политической проблемой, она не касается государства; это область морали и благотворительности.
Та же идеология, та же терминология присутствует и у госпожи Тэтчер. Эту модель нужно квалифицировать как рейгано-тэтчеровскую; это не случайная грань простой смены экономической политики. Она отюажает возникновение новой морали, созданной богатыми благотворителями и обслуживающей их.
Чтобы измерить масштабы перемен, достаточно вспомнить, что до 1975 г. в США больше всего обсуждалась проблема отрицательного подоходного налога, т. е. минимального гарантированного дохода, что выражало идею социального прогресса. Сегодня, как раз в тот момент, когда Франция только что установила минимальный гарантированный доход, эта идея в США кажется столь странной, что еще немного, и само выражение социальный прогресс начнут воспринимать как противоречие в понятиях.
Философское узаконивание неравенства теоретиками экономики предложения, такими как Джордж Джильдер, связано с очень давними высказываниями. В середине XIX века Дановер объяснял, что для общей гармонии необходим ад нищеты, так как он заставляет людей хорошо себя вести и много работать.
Ту же самую идею выражает и Джильдер, когда он пишет: Облагать богатых большим налогом значит ослабить инвестиции; параллельно этому, давать больше беднякам значит уменьшить их стимул к работе. Подобные меры только уменьшат производительность. (.Richesse et Ра-uvreti, французский перевод Albin Michel, 1981).
Подобная аргументация послужила оправданием урезания социальных программ, что объясняет появление вновь нищих с сумой (см. гл. 2).
Она оправдала также всякого рода дерегулирования, приведшие к ослаблению защиты работающих по найму, с целью придать больше динамизма предприятиям и, как уверяют, улучшить условия работы. Рик-кардо Петрелла, руководитель программы БЭС, отзываясь о приведенной выше аргументации, резюмировал: Отмена социальных льгот для работающих по найму законна, так как это благоприятствует общему улучшению условий труда благодаря повышению конкурентоспособности предприятий страны (Le Monde diplomatique, январь 1991).
В ФРГ отношение общества к бедности радикально противоположно. Немного утрируя, можно было бы сказать, что нищета почти запрещена федеральным законом о социальной помощи. Согласно этому закону, общество должно обеспечить неимущим жилье, пищу, уход и насущное потребление. Расходы на социальную помощь в связи с этим достигают 28 миллиардов DM. Кроме того, существует фиксированный минимальный доход в 1 200 DM в месяц.
Корреспондент Le Monde в Бонне Люк Розенцвейг заметил по поводу нищеты в Германии: Сегодня 3.3 млн. людей, т. е. 5% населения, получают пособия в учреждениях социальной защиты. Однако эта статистически установленная бедность мало заметна в стране, где прежде всего поражает достаток подавляющего большинства населения.
Нищий это исчезающий тип на улицах больших городов Германии, за исключением каких-нибудь „панков" из Берлина или Гамбурга, которые просят милостыню скорее из спортивного интереса, чем из жизненной необходимости (Le Monde, 7 августа 1990).
Укажем на малоизвестный парадокс, который отмечает та же газета: с увеличением числа разводов и внебрачных детей бедность в Германии сегодня прежде всего имеет женское лицо. Таким образом, ?5% матерей, в одиночку воспитывающих ребенка (их число постоянно растет), имеют доход, близкий к порогу бедности.
В Швеции политика оплаты труда называется политикой солидарности. Она имеет двойную цель: обеспечить некоторое социальное равенство и ограничить дифференциацию зарплат в различных областях деятельности.
Характерное для рейнской модели сужение диапазона доходов еще усиливается налоговой системой, обеспечивающей лучшее перераспределение. Приведем единственный, но имеющий значение показателя, параметр: максимальная доля налогов значительно выше во Франции (57%), в Швеции (где она достигает 72%), в Германии, Японии (где она превышает 55%), чем в Великобритании (40%) или в США (33%).
В эти данные не включен еще налог на капитал, существующий в рейнских странах включая Швейцарию.
Здесь я задерживаюсь на мгновение, внезапно поняв, что только что пропустил странное несоответствие, не дал ли я понять, что максимальная доля налогообложения 55% может быть предпочтительней, чем 33% ? Какой навязчивый рей-нофильский архаизм!
Неравенство в рейнских странах не только меньше, чем где-либо, оно к тому же и лучше принимается обществом, так как неразрывно связано с традициями работы по найму, где зарплата зависит от стажа и квалификации. В любом японском банке молодой специалист, окончивший один из лучших университетов, единственный в своем офисе говорящий по-английски, должен ждать лет пятнадцать, чтобы стать его начальником, и еще пятнадцать лет, чтобы достичь поста директора.
В немецких и швейцарских предприятиях иерархия квалификаций довольно жестко определяет иерархию постов и вознаграждений. Относительное неравенство доходов легитимизируется, и по этому вопросу также достигнуто согласие.

Зов мечты и груз История

Рейнская модель в какой-то мере жестче неоамериканской. Социальное продвижение здесь медленнее, индивидуальный успех не так блестящ.
Но является ли это недостатком или преимуществом?
Америка была и остается страной мечты. Поклажа иммигрантов, приезжающих со всего света и высаживающихся на Эллис Айланд, преддверии американского эльдорадо, состояла в основном из грез (и бед).
Мечты о новой жизни, о свободе и счастье, яростная воля к достижению успеха неотъемлемая часть американской мечты. Сегодня каждый американец числит среди своих предков иммигранта, прибывшего из Ирландии, Польши или Италии, познавшего трудности, нищету и тяжелый труд, из которых он с успехом вырвался.
Америка не только страна мечты, она также страна человека, всем обязанного самому себе (self-made man), для которого теоретически никакой успех не является недоступным. Как каждый наполеоновский солдат носил маршальский жезл в своей солдатской сумке, так каждый американец может надеяться найти в конце пути свой первый миллион долларов или даже войти однажды в Белый дом.
Одним словом, социальная подвижность в США не только сильнее, чем где-либо, но сама происходит из мифа, лежащего в основе истории Америки.
Американское общество, состоящее из последовательно прибывающих эмигрантов, в основе своей демократическое. Европейские или японские аристократические ценности здесь не котируются или котируются невысоко.
Здесь не существует веками сложившегося устойчивого деления общества на слои, передающегося из поколения в поколение. К числу этнической аристократии относятся белые протестанты англосаксонского происхождения (WASP White Anglo-Saxon Protestants), которые пользуются определенными преимуществами.
Но они постепенно ослабевают, и другие категории эмигрантов (ирландцы, евреи, итальянцы, поляки, венгры или испаноязычные) постепенно догнали или догоняют англосаксов.
Однако этот принцип плавильного котла (melting pot), в котором выплавилась Америка, имеет свои пределы, он уже относится к прошлому (см. гл. 2), и все же способность американского общества к абсорбции и интеграции остается бесконечно выше, чем в рейнских странах (включая и Японию).
Социальной мобильности благоприятствует возможность быстрого обогащения, свойственная Америке. С этой точки зрения главенствующая роль денег является преимуществом.
Будучи основным эталоном ценностей, они представляют социальный критерий, грубый, но простой и действенный. Мелкий торговец гамбургерами может стать еще одним Рокфеллером...
Баснословные состояния, нажитые благодаря спекуляции в восьмидесятые годы, соответствовали во многих случаях рекордной социальной мобильности!
В Германии, как и в Японии, где демографический рост идет по нисходящей, иммиграционная политика потерпела неудачу. В федеральной Германии иностранцы составляют 7.6% населения (4.6 миллиона человек), но они не ассимилировались. Об этом говорит сам язык: работников-иммиг-рантов называют Gastarbeiter приглашенными работниками. Турки, составляющие значительное меньшинство, 1.5 миллиона, создали своим присутствием неразрешимые проблемы.
К тому же смешанные браки, являющиеся показателем интеграции, очень редки в Германии. Историк и демограф Эммануэль Тодд подчеркивает эту особую сопротивляемость немецкого общества любой идее интеграции: Юридические и социальные механизмы приводят к созданию на немецкой земле класса иностранцев, что является современным аналогом статусов прежнего режима...
Если кодекс национальности и нравы в Германии не изменятся, то страна вновь обретет свою структуру традиционного порядка. Процесс сглаживания различий в немецком обществе, смешения классов, мучительно осуществляемый во время Второй мировой войны, не продлится и нескольких десятилетий (L'Invention de VEu-rope. Ed. de Seuil.
1990).
Добавим, что настроения ксенофобии усиливаются среди крайне правых в Германии и что приток беженцев в Восточную Германию (особенно из Польши) усилил напряженность в обществе.
В Японии иммигранты, прибывшие из соседних азиатских стран (Южной Кореи, Филиппин, Китая), занимают самое низкое положение. В Швейцарии эмиграция всегда строго контролировалась, несмотря на то что число эмигрантов составляет 1.5 миллиона при коренном населении в в. 5 миллионов.
Швейцария строго ограничивает возможности иммигрантов закрепиться в стране, не колеблясь отправляет их домой и содержит большое количество пограничных постов. Даже Швеция, где иммигранты немногочисленны, не смогла решить связанные с иммиграцией проблемы.
Великобритания занимает промежуточное положение. Очень открытая вначале, она проводит политику индивидуализма, которая разрешает смешанные, довольно многочисленные, браки и проживание на ее территории значительных групп африканского, антильского, пакистанского или индийского происхождения, члены которых имеют британское гражданство. В отличие от Германии Великобритания охотно предоставляет возможность натурализации. Эммануэль Тодд замечает также: Кажется, что в Великобритании мы присутствуем в большей мере, чем во Франции, при создании этнических гетто, замкнутых внутри себя общин антильского, мусульманского или индийского происхождения...
Британская практика как будто вновь обрела черты разделения немецкого типа.
В целом отметим, что личное обогащение не так легко достигается в рейнских странах, как в англосаксонских. Впрочем, и биржа предлагает здесь меньше возможностей, и спекуляция недвижимостью остается ограниченной (кроме Японии). Страны рейнской модели менее гибки в социальном плане. Достигнутое положение прочно, а эволюция замедленна. Общество меньше подвергается резким переменам и внешним влияниям.
Слабость это или сила? Что предпочтительнее, стабильность полузакрытых обществ или нестабильность открытых?
В зависимости от ответа на этот вопрос каждый вступает в тот или иной из двух лагерей битвы капитализма против капитализма.
Битва по поводу обязательных отчислений
Как мы уже отмечали, расходы на здравоохранение составляют 11% валового внутреннего продукта в США и 7% в Великобритании. Но эти две цифры несопоставимы.
Действительно, расходы на здравоохранение в США в основном частные, а в Великобритании общественные; Маргарет Тэтчер не удалось приватизировать общественную систему здравоохранения.
С общеэкономической точки зрения, в США расходы системы здравоохранения не имеют значения, поскольку финансируются потребителями. Нет никакой проблемы в том, чего люди покупают больше: здоровья, путешествий, одежды или мебели.
Напротив, британская система, будучи в основном общественной (французская система здравоохранения тоже в большой степени является таковой), должна финансироваться за счет обязательных отчислений, составляющих часть общих расходов страны, и ложится грузом на национальную конкурентоспособность.

Самый крупный должник мира

В бюджетной области положение также не блестящее, и долг, оставленный Рейганом, является мерой предвыборной лжи. Можно ли было в действительности претендовать на сокращение налогов, одновременно увеличивая военные расходы и при этом существенно не касаясь расходов на другие нужды?
Экономист Лестер Тьюроу из Массачусетского института технологии предложил следующую эпитафию для Рональда Рейгана: Здесь покоится человек, который перевел великую державу из статуса мирового кредитора в статус должника с невиданной доселе быстротой.
В период с 1987-1989 гг. федеральный дефицит составлял около 150 миллиардов долларов в год (3% валового внутреннего продукта). С тех пор дефицит возрос, достигнув 220 миллиардов долларов в 1990 г. (4% валового внутреннего продукта) и 290 миллиардов долларов в 1992 г. (5% валового внутреннего продукта). Как сократить этот дефицит? Ни одна из американских властей пока еще не хочет отойти от своих предвыборных обязательств. Для президента не может быть и речи, чтобы принять увеличение налогов или снижение военных затрат.
Для Конгресса не может быть и речи о том, чтобы коснуться социальных расходов. Возвращение к равновесию наступит не завтра.
Теоретически это знаменитое возвращение к равновесию через пять лет должно произойти согласно закону Грэма Рад-мена Холлингса, который предусматривает в случае необходимости автоматические сокращения кредитов. Но Конгресс и президент не могут договориться между собой, чтобы применить этот закон.
В конце октября 1990 г. в Вашингтоне можно было присутствовать при зрелище, унизительном для величайшей державы мира, когда президент, будучи не способен найти средства для достижения соглашения, грозил невыплатой содержания федеральным чиновникам.
Естественно, что эти дефициты парализуют политическую власть и не дают ей осуществлять некоторые программы, которые, однако, являются жизненно важными, программы, касающиеся образования, научных исследований и развития инфраструктур. Не говоря уже о том, что во время кризиса в Персидском заливе в конце лета 1990 г. пораженный мир увидел, как могущественная Америка обращается с протянутой рукой к союзникам, чтобы финансировать свои военные обязательства.
Я нахожу неприличными насмешки по этому поводу. Удивительно не то, что к участию в расходах были привлечены главным образом арабские страны Персидского залива, а то, что его не потребовали от нас, стран Западной Европы.
В эпоху Сталина мы, несомненно, познали бы участь венгров и чехов, если бы нас почти бесплатно не защитили американские солдаты.

Самый крупный должник мира

В нормальном мире богатые дают в долг бедным, а богатые страны бедным странам, благодаря чему эти последние могут ускорить свое развитие. В этом состоит одно из глубоких оправданий либеральной этики. Так, век тому назад Англия и Франция были двумя великими державами-заимо-давцами в мире; такой страной была и Америка до семидесятых годов.
Однако начиная с 1980 г. наблюдается беспрецедентное явление, обратное вышеописанному: величайшая в мире экономическая держава стала самым крупным заемщиком.
Это произошло по единственной причине: согласно либеральной этике, столь превозносимой рейганистами, американское население больше почти ничего не откладывает; вместо того чтобы обеспечивать будущее согласно добродетельным принципам пуританизма, оно очертя голову бросилось делать долги для потребления, ради немедленного удовольствия. Новое поведение населения и государства Америки в области финансов наносит ущерб бедным сегодня, а всем в будущем.
Рассмотрим проблему более пристально.
Чистый внешний долг Америки (долг перед заграницей за вычетом кредитов) в 1992 г. достигал 1100 миллиардов долларов, т. е. двух третей общего долга третьего мира. Таким образом, Соединенные Штаты стали самым большим должником в мире, в то время как еще менее пятнадцати лет назад были самым большим кредитором.
Первым следствием явилась возросшая зависимость Соединенных Штатов от кредиторов.
Не располагая достаточными внутренними накоплениями, Америка вынуждена занимать каждый год около 150 миллиардов долларов (3% валового внутреннего продукта) у японцев и немцев, финансовые излишки которых находятся на уровне собственного долга США. Таков жестокий реванш Истории: побежденные в последней мировой войне, японские и немецкие муравьи спешат на помощь американской стрекозе. Унизительная зависимость: при каждой новой продаже с торгов государственных ценных бумаг американское Казначейство должно ждать соизволения японских подписчиков.
Для привлечения иностранных инвесторов Казначейство было вынуждено удерживать высокие процентные ставки, наносящие ущерб капиталовложениям и тормозящие оживление в экономике.
Долг, связывающий Америку с кредиторами, делает уязвимыми также и ее предприятия. Раньше, когда американские предприятия еще не были обременены долгами и поэтому имели репутацию надежных в финансовом отношении партнеров, они стали прибегать к широкомасштабным займам.
Объем займов американских предприятий утроился с 1980 г. И отношение их долгов к собственным капиталам удвоилось за тот же период.
Это очевидный симптом шаткости положения американских предприятий.

Рис. 2. Общие размеры накоплений Источник: Direction de la Provision, 1989.
Институт Брукингз полагает, что в случае серьезного экономического спада 10% самых крупных американских предприятий оказались бы банкротами.
Необходимо знать, что эта беспрецедентная слабость американской экономики и финансов уже сейчас опасный фактор нестабильности для остального мира, так как взаимозависимость является одним из правил экономики. Многие помнят, что в 1982 г. чуть не разразился чудовищный кризис мировой финансовой системы после того, как Мексика объявила о своей неспособности выполнить взятые на себя обязательства.
Теперь для Америки в свою очередь наступили трудные времена. Действительно, крупные американские банки в настоящее время ослаблены падением рынка недвижимости и целым рядом банкротств некоторых своих должников, а именно тех, кто выпустил знаменитые junk bonds (бросовые облигации) при полном разорении.
Крупные банки всегда могут рассчитывать на поддержку государства, так как банкротство одного из этих крупных учреждений может быстро распространиться в мире. Это так называемый эффект крыла бабочки: взмах крыла бабочки в Токио или Чикаго может вызвать торнадо в Париже...
Отсюда поговорка too big to fail (слишком большой, чтобы упасть). Вот почему после десяти лет ультралиберализма все будущее американской финансовой системы как бы отсрочено с помощью федерального правительства.
Пикантная, но опасная ирония Истории: сегодня, как изящно пишет Поль Мантре, миру угрожает невыносимая легкость сильного.

3. Финансы и слава

Боинг сбросил скорость, заходя на посадку в аэропорту Кеннеди. Мой сосед обратился ко мне со словами: Какая прекрасная страна!
Здесь можно быстро составить состояние.
Простая банальность. Как можно быстро составить состояние, не играя в казино?
Имеется только два пути. Первый промышленный: изобретать и продавать. Второй коммерческий: покупать и продавать. Коммерсант никогда не продает товар как он есть, он всегда добавляет услугу, добавленную ценность.
Финансисту свойственно извлекать прибыль из перепродажи предмета таким как он есть (ценные бумаги на финансовых рынках, товары на товарных биржах). Первый вопрос для финансиста как найти деньги на покупку.
Есть три способа их добыть.
1. Самофинансирование
Самофинансирование это выделение ресурсов, оставшихся после возмещения амортизационных расходов, выплаты дивидендов акционерам и уплаты налогов.
Самофинансирование большое преимущество для главы предприятия: при использовании этого способа он спокоен, ему нечего ни у кого спрашивать, он распоряжается по своему усмотрению деньгами, которые он заработал. Промышленник, любящий свое дело, которому претит разбираться в финансовых вопросах, часто выбирает именно этот путь.
Но истинный финансист никогда не выбирает этот способ, так как он недостаточно быстро приносит прибыль. Внутренний рост его не удовлетворяет.
Он должен изыскать внешние ресурсы, чтобы развить свое предприятие как можно быстрее.
Традиционно самый высокий показатель использования метода самофинансирования существовал в англосаксонских странах, но их обогнала Германия с показателем около 90%. Напротив, показатель японских предприятий остается среди наиболее низких (около 70%); другие страны континентальной Европы, к ним относится и Франция, занимают промежуточное положение.
Внешнее финансирование, главным образом заем, всего лишь вспомогательный источник, но не для тех, кто умеет преодолевать все препятствия на пути быстрого обогащения; их принцип: intake rich quick (богатей быстро).
2. Заем
Не считая новых методов, называемых превращение займов в ценные бумаги, предприятие обычно или делает заем у своего банка, или выпускает на финансовый рынок облигации. Насколько банковские пути традиционно секретны, настолько биржевые пути требуют, чтобы вас знали и ценили подписчики, для чего нужна реклама, причем тем более усиленная, чем большим новичком вы являетесь.
Заем обладает тремя недостатками. Во-первых, его сумма традиционно ограничена и предоставляется в зависимости от собственных капиталов заемщика: взаймы дают только богатым. Во-вторых, заем дорог, особенно в наше время, поскольку реальная процентная ставка в развитых странах за последние десять лет превосходит все известные рекорды двух предшествующих веков.
И, наконец, вечный заем бывает редко; заемщик должен не только платить проценты по долгу, но и вернуть в конечном итоге сам долг.
Все это очень обременительно, связано со многими процедурами, нединамично. Вышеизложенные соображения побудили англосаксонских финансистов, использующих дерегулирование, изобрести в последние пятнадцать лет новые способы, с помощью которых заемщик может получить значительные суммы, если убедит заимодавцев, что он очень быстро извлечет из этого займа весьма значительные прибыли. Это даст заемщику возможность больше купить и, соответственно, выгоднее продать.
Наиболее часто прибегают к эмиссии на рынок junk bonds и к открытию банками так называемых кредитов-рычагов, предоставляемых заемщику с целью выкупа контрольного пакета акций предприятия за счет кредита.
Эти новые методы лишь в небольшой степени касаются мощных предприятий, имеющих свою крышу над головой. Но если вы всего лишь молодой одаренный и честолюбивый человек, то как следует поступить вам? Как, создавая самостоятельно и быстро свое личное благосостояние, способствовать демократизации (это слово без конца возникает в речах защитников рейганизма) олигархической экономики, жертвы сонливости гигантов? Именно на этот вопрос в 1983 г. гениальный финансист Фред Джозеф, президент и генеральный директор фирмы Drexel Burnham Lambert, нашел ответ, который войдет в историю экономики и финансов.
Изложим ниже смысл этого ответа.
Фред Джозеф предлагает вам стратегию действий в три этапа.
На первом этапе, благодаря вашему таланту, вы находите предприятие, акции которого значительно упали, т. е. биржевая стоимость значительно ниже продажной цены его активов. На втором этапе ваш банкир, такой же честолюбивый и одаренный, как и вы, оказывает вам тройную услугу. Он начинает с того, что делает вас известным на рынке, помогает вам войти в среду. Все начинается с этого: финансы и слава в этой системе неразлучная пара.
Далее, ваш банкир кладет на ваш счет эмиссию знаменитых junk bonds. Этот термин очень плохо переведен на французский язык, как гнилые, негодные облигации. Они стуят дороже, потому что они ненадежны, степень риска для их покупателя высока. Они ненадежны, потому что лицо, выпускающее эти облигации, является должником.
Это честолюбивый молодой человек, он одарен, но беден; совсем один или почти один, он должен предпринять операцию с высокой степенью риска, чтобы разбогатеть. Вследствие этого вполне нормально, что подписчики, т. е. рынок, заставляют его выплачивать значительно более высокие проценты, чем IBM. Этап, заключающийся в том, чтобы суметь убедить публику одолжить вам крупные суммы, когда у вас как раз нет гаранта, нет обеспечения, преодолеть всего труднее.
Поэтому ваш предприимчивый банкир оказывает вам третью услугу, специально предусмотренную для кандидатов на финансовый успех: он предоставляет вам прямую ссуду также по высокой процентной ставке; встав таким образом на вашу сторону, он подает личный пример рынкам. Этот заем предназначен для того, чтобы дать вам возможность купить какое-нибудь предприятие, несмотря на скудость ваших собственных средств, благодаря эффекту рычага (финансовой поддержке).
Теперь от вас зависит, извлечете ли вы из этой ссуды достаточно высокую прибыль, чтобы удовлетворить и банкира, и себя самого!
Посмотрим, в чем состоит новшество. Оно заключается в том, чтобы сопоставить повышенный риск с высокими процентами возможной прибыли.
Традиционные банки очень осторожно практикуют такую дифференциацию процентных ставок, так как они ведут себя как учреждения, которые предпочитают возможность контролировать свой риск, надежность своих кредитов, т. е. приоритетом для них является длительный, а не короткий период. И наоборот, кто предоставляет ссуду под высокие проценты при повышенном риске, тот отдает предпочтение процентам по ссуде, которые он получит при первом же сроке платежей, и доходам, которые он сможет таким образом продемонстрировать, мало заботясь о том, что случится по прошествии длительного срока.
Будущее не его дело. Его дело блистать, побеждать и выигрывать сейчас.
Все содержание этой книги показывает, что битва между обеими моделями капитализма заключается именно в этом в борьбе краткосрочности с долгосрочностью, настоящего с будущим.
Теперь мы подходим к третьему этапу процесса, когда будущий золотой мальчик, взявший кредит, чтобы получить военную добычу, должен показать, что им овладела лихорадка золотоискателя, что он готов обрушиться на добычу, вести себя как налетчик совершить набег на интересующее его предприятие. Если он правильно возьмется за дело, заплатив акционерам цену, превышающую предыдущую биржевую, но все же более низкую, чем продажная стоимость активов, то ему останется только приступить к расчленению активов.
Этот термин имеет уничижительный оттенок во французском языке, так как у нас в Европе предприятие является не просто товаром. Но как бы то ни было, в этот момент заемщик не только в состоянии вернуть долг, он еще получил и немедленную прибыль, которую делит со своим банкиром.
Это конец первого акта истории завоевания успеха.
Мы в Голливуде. Комментируя всерастущее число операций такого рода, Феликс Рохатин, член правления компании Братья Лазар, которая когда-то спасла финансы города Нью-Йорка, не колеблясь заявил, что Уолл-стрит хуже Голливуда. Действительно, даже если не испытывать сочувствия судьбе разбитых на части предприятий и их персоналу, стоит отметить, что операции подобного типа привели к кризису большой части американской финансовой системы.
Президент компании Paribas Мишель Франсуа-Понсе, представил в связи с этим несколько примечательных цифр: после краха 1987 г. ведущие кредитно-денежные учреждения промышленноразвитых стран решили предписать своим банкам ограничительные меры, кратко изложенные в знаменитом документе Норма Кука, ограничивающем объем кредитов, на которые может пойти банк. В результате доля участия некоторых банков в финансировании предприятий (называемая размерами посредничества) упала с 80% в 1970 г. до 20% в 1990 г. Одно из последствий: в то время как в 1970 г. восемь американских банков фигурировали среди двадцати пяти первых в мире, в 1990 г. банк Ситикорп, будучи первым в Америке, стал двадцать четвертым в мире. Но чем больше американские банки ограничивали свои кредитные обязательства, тем больше они были вынуждены в целях получения прибылей участвовать в операциях с высокой прибыльностью, т. е. с высокой степенью риска.
Так, в 1990 г. общая сумма их обязательств по кредитованию операций выкупа контрольного пакета акций с целью поглощения предприятий (190 миллиардов) втрое превышала суммы, потраченные на страны риска, т. е. на их кредиты всем вместе взятым слаборазвитым странам (04 миллиарда долларов).
Со времени биржевого краха 19 октября 1987 г. финансовая пресса часто приводит факты, указывающие на тревожную эволюцию числа банкротств финансовых учреждений в США. После резкого падения объема деятельности американские коммерческие банки вместо того, чтобы вести себя как осторожные солидные учреждения, заботящиеся прежде всего о долгосрочных результатах, были вынуждены, в силу самих требований американской капиталистической системы, направить свою деятельность на получение немедленной прибыли, что, как уже говорилось, связано с наибольшим риском.
В итоге по счету должен платить американский налогоплательщик.
3. Увеличение капитала
Вернемся к истории нашего героя. Он хочет стать большим господином, финансовым магнатом.
Однако ему хорошо известно, что истинные финансовые магнаты, которым удается, начав с нуля, попасть в Готу при дворе грандов, это те, кто, не довольствуясь ни собственными сбережениями, ни займами у других, умеют только благодаря своему имени, только благодаря своей репутации на рынке добиться наращивания капитала, т. е. денег, которые имеют два поистине чудодейственных свойства: они способны одновременно быть и вечными, и менее дорогими.
В противоположность займам эти деньги вечны, поскольку капитал фирмы не подлежит возмещению; в противоположность займу, который стоит минимум 8-12% в индустриальных странах, дивиденды редко превышают 3-4% стоимости акции. Это значит, что акционеры подвергаются безграничному риску.
Как же получается, что они подписываются на акции, которые выпускает не перворазрядное предприятие, доказавшее с давних пор свою надежность, а наделенный финансовым гением простой кандидат в финансисты, за судьбой которого мы здесь следим? Ответ снова заключается в самой его славе и способности продать надежду.
Покупать на свои сбережения удел посредственности. Занять денег на покупку это уже сильнее.
Поднять на рынке только благодаря своему имени собственный капитал это уже удел финансовых богов. Есть, впрочем, и другие божества банкиры инвестиций, которые ничего не вкладывают, нисколько не рискуют; их главная деятельность заключается в том, чтобы заставить других покупать и продавать, что предполагает наличие великого таланта убеждения, обостренного чутья финансовой комбинаторики. Они взимают комиссионные с каждой сделки, как с продажи, так и с покупки.
Это тем более оправдано, чем более ценные услуги они оказывают золотоискателю: ему говорят где копать, чтобы найти золотые слитки.
Вот что лежит в основе финансовой буллы, финансового капитала, финансиаризации экономики психоло-плеская ценность, которую рынки связывают со славой их излюбленных героев. Так и следует поступать.
Кислород капитализма надежда на прибыль. Без этой надежды нет предприятия, но даже на Бирже нужно уметь сохранять здравый смысл.

Финансовая лихорадка

Больше, чем когда-либо, и больше, чем где-либо, начиная с восьмидесятых годов англосаксонские экономики характеризуются значительностью их биржевого рынка в отличие от альпийских стран, где главную роль в финансировании предприятий играют банки.
Эта традиционная для Америки важная роль финансовых рынков еще более возросла в связи с исключительно благоприятной конъюнктурой рынка в восьмидесятые годы. С 1980 по 1989 г. индекс Доу-Джонса утроился. Значительно развились рынки по сделкам на срок и по сделкам с премией (опционы).
Отныне в Чикаго объем совершаемых сделок вдвое, даже втрое превышает соответствующий объем в Нью-Йорке. Взлет Биржи!
Финансовый бум! Расцвет биржевых ритуалов с их великолепием и магией! Финансовые посредники размножились и обогатились с одинаковой быстротой. Новые финансовые фирмы, вчера еще неизвестные широкой публике, вошли в ранг звезд, превозносимых в газетах, и стали предметом бесчисленных репортажей.
Они одним ударом сместили с трона такие престижные предприятия, как IBM, Apple или Colgate. Вот названия этих новых фирм: Drexel Burnham Lambert, Shearson Lehman Hutton или Wasserstein Parella, и т. д. Они являются порождением мифологии, соединяющей в себе весьма разностороннюю и разветвленную магию биржевой спекуляции с фальшивыми камнями и блестками шоу-бизнеса.
И, как всегда в Соединенных Штатах, эта триумфальная победа финансов над промышленностью была отмечена и вознесена славой индивидуальных молниеносных успехов.
Никому не известные лица вдруг стали так знамениты, как будто они вышли из Голливуда. Пресса с восторгом кричала об их состояниях, поражающих всех как своими колоссальными размерами, так и быстротой приобретения. Такие люди, как Майкл Милкен, король junk bonds, этих высокодоходных облигаций, используемых для финансирования проектов с высокой степенью риска, который был заключен на три года в тюрьму; Иван Вески, гениальный специалист по арбитражным операциям при фирме Роллс-ройс, приговоренный к трем годам тюремного заключения и к штрафу в сто миллионов долларов; Дональд Трамп, самый известный мегаломан среди деловых людей, владелец (кроме всего прочего) Тадж-Махала, полностью финансированного бросовыми облигациями, за несколько лет получили статус героев американского капитализма.
Но капитализма какого рода? Как общество не увидело в этом дурного предзнаменования для экономики США?
Морис Алле, лауреат Нобелевской премии по экономике за 1988 год, не колеблясь заявил, что эта экономика находится во власти финансово-спекулятивной лихорадки, когда возникают огромные доходы без реальной базы. Деморализующее воздействие такого финансового климата невозможно переоценить.
Деморализующее воздействие: если пользоваться понятиями модного в Америке манихейства, то силы зла в области финансов размножились способом деления и исказили законы этих новых джунглей. Речь идет в основном о налетчиках (т. е. скупщиках акций), великих специалистах по недружественным поглощениям и по дроблению предприятий, перепродаваемых затем по квартирам со сказочными прибылями. Здесь мы видим влияние злых сил всех видов.
Одни пошли путем Карла Икана: терроризируя намеченную жертву, он выкупил контрольный пакет акций авиатранспортной компании TWA и одновременно вернул себе доброе имя, превратившись в примерного главу предприятия, заботящегося об интересах своей компании. Другие, как Ирвин Джекобе, действуют только согласно чисто финансовой логике, т. е. логике максимальной доходности и быстро извлекаемой прибыли. Третьи, как Джимми Голдсмит, ведут себя наподобие крестоносцев, неустанно рубящих на куски гидру государства, принимающего участие в экономике.
С целью воплощения своей идеи Голдсмит попытался купить шинный гигант Goodyear и приобрел конгломерат Crown Zellerbach путем недружественного поглощения. Джимми Голдсмит уверяет, что хочет устранить бюрократию, которая заполняет предприятия, как испортившаяся смазка, и изгнать ленивых руководителей, живущих, не заботясь об интересах акционеров, за счет рабочей скотины.
Но в основном он устраивается так, чтобы получать сказочные прибыли.
Несомненно, практика поглощений, слияний и приобретений предприятий не новое явление для США. В отличие от распространенного мнения, число этих операций, проведенных в восьмидесятые годы (от 2 000 до 3 000 в год), было даже наполовину ниже числа подобных операций в 1968-1972 гг.
Исторический максимум был достигнут в 1970 г. и составил б 000 операций. Но если принять во внимание не число, а денежный итог, связанный с этими операциями, то станет ясно, что годы правления Рейгана отмечены настоящим взрывом таких операций.

Сегодняшняя или завтрашняя прибыль?

Их общая сумма возросла с 20 миллиардов долларов в год в 1968-1972 гг. до 90 миллиардов в 1980-1985 гг. и до 247 миллиардов за один только 1988 г. В процентном выражении по отношению к валовому внутреннему продукту операции слиянияпоглощения составили в 1983-1985 гг. долю, вдвое превышающую соответствующую в 1968-1972 гг. (Le Retour du capital, sous la dir. de Baudouin Prot et Michel de Rosen. Ed. Odile Jacob.
1990).
Но особенно характер этих операций изменился с 1982 г., как показал Эдвард Эпштейн в книге Qui posse de les entre-prises? Le conflit entre dirigeants et actionnaires, вышедшей в Нью-Йорке в 1988 г., переведенной на французский и использованной в работе Капитализм конца века, Париж, из-во Фондасьон Сен-Симон, 1989 г.).
Слияния и поглощения, конечно, не новость: в течение по крайней мере тридцати лет американские фирмы прибегают к этому, чтобы увеличить свою долю на рынке, диверсифицировать риск, улучшить баланс и во многих случаях воспользоваться некоторыми налоговыми преимуществами. Но до восьмидесятых годов огромное большинство слияний и поглощений осуществлялись полюбовно, по крайней мере с согласия административных советов обеих заинтересованных сторон, хотя бы потому, что законы разных штатов делали установление контроля крайне трудной задачей, потенциально опасной для предприятий.
Например, в штате Иллинойс закон, касающийся установления контроля над чужими фирмами (Illinois Business Take Over Act), разрешал администрации вмешиваться, если 10% акционеров компанииобъекта поглощения имели резиденцию в данном штате.
Аннулируя положения этого закона в июне 1982 г., Верховный суд одновременно признал недействительными другие аналогичные законы, что радикально изменило положение и в большой степени облегчило проведение недружественных поглощений. В то время как обычные слияния и поглощения, особенно если инициатором являлся конгломерат, имели целью увеличить компанию, даже при условии временного падения стоимости акций, современные поглощения совершаются с целью раздробить приобретенную фирму, продавая по отдельности разные ее части, чтобы вызвать рост стоимости акций.
Спираль мишурного блеска
Придаваемый некоторым предприятиям звездный блеск, рассказы об успехах (success story) их руководителей создали в обществе такие условия, когда уже никого не удивляет, что американский финансовый сектор выкачал большую часть интеллектуальной элиты страны. Это нанесло тяжелый удар промышленности.
В промышленности уже и без того ощущались трудности при подборе нужных ей инженеров и финансистов, когда лучшие промышленные кадры и молодые дипломированные специалисты устремились в банки или биржевые брокерские фирмы. Там можно было заработать значительно больше денег, не запачкав, как на заводе, ни рук, ни даже обуви.
Но не будем воображать, что речь идет только об американских безумствах восьмидесятых годов! Достаточно осведомиться в Париже о вознаграждениях молодых атлетов чистых финансов, работающих в залах, где совершаются сделки. Они зарабатывают вдвое, иногда втрое больше своих товарищей по школе, работающих рядом с ними, в том же самом финансовом учреждении, но в отделах менее спекулятивных и менее специализированных. Та же компетенция, тот же талант, но разный выбор риска и зарплат в соотношении 3:1.
Вот один из явных пунктов, где ежедневно разыгрывается битва капитализма против капитализма.
Утечка мозгов из промышленности, молниеносные успехи, огромные задействованные суммы, операции, более захватывающие, чем триллер, все в Соединенных Штатах объединено в непрерывное рекламное шоу, организованное средствами массовой информации. Действительно, для средств массовой информации эта финансовая деятельность, подобная той, что захлестнула Уолл-стрит, представляет грандиозное зрелище это настоящая находка. Очень скоро финансовые игры заняли в прессе место, какого никогда раньше не занимали. И дня не проходит без того, чтобы какая-нибудь ежедневная газета (и не только суровая Wall Street Journal) не упомянула хотя бы один из наиболее захватывающих эпизодов этого великого вестерна: весьма кровавое поглощение, сказочная прибыль, коварный или ловко закрученный удар.
Это не считая личных разборок новых королей Биржи, ведущих очень беспокойный образ жизни. (Так, ссоры Дональда Трампа с его неуживчивой супругой, требующей развода и половины его состояния, получили место на первой полосе многих журналов.) Весь мир финансов, а также экономическая жизнь вообще развертываются отныне при огнях рампы, и нам показывают как лучшее из этой жизни, так (все чаще) и худшее.
Освещение средствами массовой информации жизни экономики, выйдя за рамки Уолл-стрит, изменило мнения глав предприятий и даже крупных менеджеров о самих себе. Они стали все внимательнее прислушиваться к тому, что пресса говорит о них как о великих полководцах промышленности, сталкивающихся с ужасными драконами и одерживающими победу над скрытой враждебностью Биржи. В восьмидесятые годы возник и широко распространился своеобразный язык, и было бы полезно тщательно изучить его новые дополнительные значения.
Они чаще всего воинственны, и с их белыми или черными рыцарями, отравленными пилюлями, наручниками или золотыми парашютами приравнивают экономику и мир финансов к звездным войнам. Гораздо забавнее читать и рассказывать этот роман с продолжением, чем сведения о повышении производительности в автомобильной промышленности или о трудностях сбыта вычислительной техники на международных рынках.
Рассказы о двусмысленных героях этих титанических биржевых дуэлей, где руководители становятся как для средств массовой информации, так и для общественного мнения свободными от земных уз полубогами, которые ворочают миллиардами, манипулируют активами и профессиями, играют границами и государствами, отравляют сознание многих деловых людей. Как не поддаться мании величия? Как не изменять постепенно свои методы руководства, чтобы больше соответствовать тому образу самого себя, который создают средства массовой информации?
Было бы ошибкой думать, что слияния, приобретения и поглощения всегда производятся в соответствии с разумными мотивациями. Иногда блестящая операция требуется для удовлетворения собственного я президента компании, чтобы собрать урожай из нескольких местных заголовков в прессе; иногда чтобы собственный персонал не судил о руководстве как о слишком консервативном и боязливом.
Наконец, хорошая операция поглощения пригодится, чтобы обновить позолоту на гербе предприятия.
Эта спираль славы, мишурного блеска, пускания пыли в глаза и финансового могущества буквально вовлекла всю Америку, следующую курсом Рейгана, в погоню за Уоллстрит. И финансовая олигархия, более чем когда-либо, стала задавать тон. Когда показатель нестабилен, процентные ставки колеблются Америка заболевает горячкой. Плохая цифра на внешнем рынке или тенденция к росту безработицы и рынком овладевает безумие.
Давление биржи как реакция на событие становится важнее самого события. Снижение объема экспорта или стагнация в производстве уже не являются проблемами сами по себе.
Больше всего при этом занимают реакции рынков.
Закон рынка
В данном контексте промышленность немного напоминает бедную родственницу, кузину из провинции, не очень привлекательную и в старомодном платье, вызывающем насмешливые улыбки. Отчет, опубликованный Массачусетским институтом технологии (МІТ), подчеркивает противоречия между промышленностью и финансовым миром. Волны поглощений предприятий сильно пошатнули веру промышленности в свои силы. Что касается налетчиков, т. е. скупщиков акций, этих грабителей, одержимых жаждой немедленной прибыли, то от них не стоит ожидать какой-либо индустриальной стратегии. Это финансовое безумие, пишут авторы отчета, способствовало тому, что предприятия стали слишком сосредотачиваться на получении немедленной рентабельности.
Слишком мягко сказано!
В результате финансовый рынок таким путем приобретает право на установление настоящей опеки над экономикой в целом и над предприятиями в частности. Рынок толкает предприятия на принятие таких стратегий поведения, которые с точки зрения экономики и промышленности отклоняются от разумного пути, хотя рынок и претендует на рациональность своего выбора.
Прежде всего Биржа требует, чтобы предприятие немедленно извлекло максимальную рентабельность из собственных фондов. Нужно удовлетворять акционеров, которые превращают в оружие свою неверность. Стало быть, предприятие постарается выплатить им конкурентоспособные дивиденды.
Кроме того, высокий курс акций лучшее средство защиты от возможного недружественного поглощения, так как высокий курс акций отпугивает покупателей. Следовательно, предприятие будет стремиться пустить в ход все, чтобы добиться максимальных прибылей за короткий срок и иметь таким образом возможность каждый квартал представить на Уолл-стрит удовлетворительные результаты.
Действительно, каждые три месяца предприятия отчитываются перед рынком, который ждет этих отчетов, чтобы их проанализировать, разобрать по косточкам, сравнить между собой, просеять через сито критики. Каждые три месяца!
Теперь это называется тиранией квартальных отчетов.
Любой руководитель знает, что наиболее эффективным способом увеличения дохода за короткий срок является урезание менее насущных расходов: на рекламу, научные исследования, профессиональную подготовку, долгосрочные перспективы развития и т. д. Увы, обычно это те расходы, которые позволяют предприятию обеспечить будущее, разрабатывая новую продукцию, усовершенствуя технику производства, повышая квалификацию своего персонала и создавая условия для будущей реализации своей продукции. Если слишком урезать эти расходы, то со временем предприятие окажется под угрозой.
Здесь финансовая логика явно вступает в противоречие с логикой индустриальной.
Однако всеобщая одержимость лихорадкой поглощений представляет для предприятий не меньшую опасность. Предприятия, участвующие в открытых торгах, будь-то в качестве покупателя или в качестве мишени, накапливают долги, чтобы осуществить эту операцию или противостоять ей; эти долги ложатся тяжелым бременем на баланс. Предприятия должны нести (и иногда в течение длительного срока) значительные финансовые издержки, нарушающие равновесие их эксплуатационных фондов. Например, объединение RJR Nabisco Inc. тянет груз долга около двадцати двух миллиардов долларов; этот долг образовался, когда его купила компания KKR.
В результате, с целью ликвидации части этого опасного долга, руководители KKR были вынуждены продать все европейские филиалы объединения компании BSN.
Слава побежденных
Упомянутые выше финансовые принуждения являются не единственным фактором, оказывающим давление на предприятия, над головами руководителей которых постоянно планируют налетчики. Угрозы поглощения вынуждают руководство предприятий посвящать много времени и энергии выработке стратегий защиты, вступать в биржевые герильи, совершенно непродуктивные в коммерческом или промышленном отношении. Можно спросить себя, действительно ли первым призванием промышленника является бесконечное изготовление (вместе с батальоном юристов, получающих фантастические гонорары) отравленных пилюль или золотых парашютов, предназначенных для противодействия недружественным поглощениям, или лучше использовать это время на то, чтобы производить и продавать.
Мы не знаем, сколько времени было посвящено изготовлению золотых парашютов, предназначенных для защиты бывшего президента и генерального директора объединения Nabisco от последствий покупки объединения компанией KKR. Но нам известно, во что это обошлось: оба руководителя получили, соответственно, от их предприятий 53 и 54 миллионов долларов!
Будем конкретны: 50 миллионов долларов составляют по меньшей мере 250 миллионов франков; если положить эту сумму в банк с процентной ставкой 10%, то вкладчик получит ежегодную ренту в 25 миллионов франков, что составляет от 5 до 10 зарплат самых высокооплачиваемых французских президентовгенеральных директоров. Вот что можно было бы назвать славой побежденных.
Что до неверности акционеров, бегущих к тому, кто предлагает больше, то акция, из которой быстрее всего можно извлечь прибыль, стала для них буквально новым золотым правилом.
По логике новой англосаксонской модели капитализма неверность для акционера синоним рационализма. Этим все сказано.
Но оказывается, что именно эта рациональность становится основным недостатком для предприятий, которые не могут более рассчитывать на стабильный капитал.
Акционер-король, если пользоваться выражением Александра Жюньяка и Стефана Майера (Le Retour du capital, op. cit.), довольно мало заботится о предприятии, в которое он вложил деньги. Ему нужны дивиденды и сверхприбыли.
Эта тенденция, странный парадокс, особенно заметна у институционных инвесторов (в основном это пенсионные фонды и страховые компании), значение которых на американском рынке огромно. Они владеют от 40 до 60% капитализации Уолл-стрита, но в отличие от того, что еще происходит в Японии и до некоторой степени в Европе, здесь они не играют роли регуляторов или жандармов рынка. Американские институционные инвесторы стараются прежде всего оптимизировать краткосрочный доход своего портфеля.
Их единственной заботой при каждой выплате вкладчикам, фондами которых они управляют, является представление рекордных результатов. Все стремятся казаться лучшими управляющими, ведь при оценке все чаще одни фонды сравнивают с другими.
Эта одержимость идеей получения результатов за короткий срок побуждает их иногда (например, в случае установления контроля над предприятием) к простому и чистому предательству, как говорили раньше. Многие из них управляют пенсионными фондами служащих больших фирм.
Если одна из этих фирм подвергается атаке, инвесторам весьма выгодно стать на сторону атакующих с целью'Получения сверхприбыли.
При таких акционерах и таких стратегиях мы далеки от предприятия, задуманного как сообщество, объединенное общими интересами и мощной affectio societatis (общественной привязанностью), сообщество, объединяющее акционеров, наемный капитал и дирекцию. Предприятие превратилось в машину движения денежной наличности (cash flow), качающуюся на волнах рынка и подвергающуюся непредвиденным опасностям бурь биржевых спекуляций.
Капитализм без собственников
Для европейцев, и в частности для французов, часто привязанных к своему предприятию как к своего рода семье, трудно не испытывать смущения, сталкиваясь с такой логикой. Речь идет именно о логике. В Америке для новых рациональных акционеров, которые теперь составляют большинство на рынке, предприятие это всего лишь пакет акций, согласно старому выражению Кейнса. Впрочем, в Америке все и всем продается, даже японцам, вопрос только в цене.
Французский философ Мишель Серр, который преподает в Америке, очень хорошо сказал: В Соединенных Штатах деньги это цель, вещи средство. В Европе наоборот: имея деньги, можно делать вещи. В этой стране покупка предприятия является таким же обычным (и легким) делом, как покупка дома или произведения искусства. Следовательно, нет ничего неожиданного в том, как акционер-король распоряжается только что купленным им предприятием.
Он режет его на куски, чтобы продать то, что его не интересует. Он обращается с сотрудниками предприятия как со своим капиталом, т. е. как с товаром.
Неужели для обеспечения слаженного функционирования капиталистической системы необходимо рассматривать трудящихся как товар? Да или нет? Прекрасная тема для дискуссий. Может ли капиталистическое предприятие жить без владельца? Да или нет?
Тоже прекрасная тема для споров, с той только разницей, что ее можно рассматривать как парадокс и обсуждать в юмористическом тоне. Именно так и поступил недавно британский еженедельник The Economist Является ли еще англосаксонский капитализм капитализмом собственников?
Предприятие ищет владельца, Предприятие ищет стабильных акционеров такими объявлениями можно заполнить газеты. Действительно, слава новой финансовой системы в новом англосаксонском капитализме состоит в том, чтобы упразднить собственников, разрушая логику стабильной системы коллективного владения частью акций предприятий.

Остановимся на минуту на другом парадоксе, похожем на подмигивание Истории... Карлу Марксу. Повсюду в мире мы снова находим легитимизацию прибыли. Прибыль душа капитализма.
Во Франции социалистические правительства встали на этот путь в 1982-1983 гг., повернувшись спиной к утопиям коммунистической программы. На Востоке крах коммунизма привел к общей реабилитации рынка (и без нюансов). В целом, каждый допускает мысль, согласно которой получение прибыли является для предприятий и предпринимателей наиболее эффективным стимулом. Прибыль легитимна. Более того, рентабельность, прибыль, допустимые пределы доходов с акций истинные и единственные двигатели динамичной экономики.
Но вот именно от Америки, родины капитализма, мы получаем неожиданный урок: прибыль может также ослабить предприятие, нанести вред экономике, затормозить развитие. Как слишком высокий налог убивает налог, так чрезмерная погоня за сегодняшней прибылью наносит вред прибыли завтрашней.
За исключением нескольких случаев чудесного постоянства спроса на один и тот же товар благодаря моде или удаче, длительный успех продукта обеспечивается ежедневной работой над ним, над его улучшением. Успех изделия зависит от разработки методов производства и организации сети распределения. Для достижения успеха требуется умение убеждать клиентов и обеспечивать условия поддержания этого успеха в будущем, после продажи продукции.
Средства вычислительной техники в микроисполнении имели триумфальный успех у широкой публики спустя шесть-семь лет после их запуска на рынок. Видеомагнитофоны и видеокамеры пробились на рынок только через десять с лишним лет.
Подобное упорство неизбежно сопровождается финансовыми потерями. Предприятие должно быть готово понести потери, прежде чем убрать в закрома урожай первых прибылей, причем не только вследствие необходимости покрыть расходы по выпуску продукции на рынок.
Часто, чтобы завоевать рынок, бывает необходимо продавать по очень низким ценам, урезая свои доходы. Это элементарная стратегия, чемпионами которой являются японцы. Они предпринимают массированную атаку на рынок, сосредоточивая свои усилия на первых несовершенных моделях серии, идя на огромные жертвы в цене, а значит, и в доходах.
Поступая таким образом, они устраняют конкурентов, упраздняют фиксированные цены, постепенно совершенствуют модели данной серии продукции. Вспомним, какими были японские машины пятнадцать лет тому назад. Маленькие, плохо отделанные, непрочные, без шарма, но очень дешевые.
Сегодня они соперничают с мощными немецкими или элегантными итальянскими моделями. Всем известно, что японцы заняли первое место в мире в области автомобилестроения, но этот успех - плод упорной работы, требующей в начале дорогостоящих жертв.

Прибыль против развития

В противоположность стратегии японских промышленников американцы часто предпочитали сосредоточиться на отраслях, обеспечивающих немедленные прибыли. Они быстро свернули деятельность в тех областях, где или их первенство было под угрозой, или производство оказывалось слишком дорогостоящим, или оно требовало больших временных затрат.
Американцы практически никогда не вырабатывали промышленной и торговой политики на длительный срок, чтобы завоевать или отвоевать целые рынки. В области медицинской видеотехники, сканирующих устройств и эхографов именно американские фирмы были первыми, именно они выпустили эти изделия на рынок, но впоследствии они остались на вершинах, т. е. стали уделять особое внимание оборудованию для больших исследовательских центров и самых современных клиник. Одним ударом разнообразная продукция широкого пользования была оставлена японцам.
И они поспешили воспользоваться этим и совершили налет на рынок оборудования для менее престижных больниц; затем, укрепившись на этой базе, они усовершенствовали свою продукцию и теперь вступили в конкурентную борьбу с американцами в области производства оборудования высоких технологий.
Те же различия в стратегии, с некоторыми вариациями, наблюдаются в электронике, где американские предприятия оставили продукцию широкого пользования то ли для того, чтобы сосредоточиться на высокой военной технологии, то ли чтобы направить усилия на другие более рентабельные виды деятельности (прокат автомобилей или финансовые услуги).
В своей знаменитой книге Япония, которая может сказать нет (книга так и не была переведена полностью, но многочисленные пиратские переводы циркулируют повсюду) Акио Морита, президентгенеральный директор фирмы Sony, открыто критикует непредусмотрительность американских хозяев промышленного производства: Американцы, пишет он, делают деньги на слияниях и поглощениях, но больше не умеют производить новые вещи; в то время как мы разрабатываем планы на десять лет вперед, они интересуются только прибылями, которые можно получить в ближайшие десять минут. При таком ритме американская экономика стала экономикой-призраком.
Некоторые американские руководители сами не далеки от того, чтобы разделить это суровое суждение. Так, Ричард Дарман, директор Бюджетного управления Соединенных Штатов, осудил этот now-nowism, т. е. нетерпеливость потребителя, а не создателя; принцип эгоиста, а не пионера.
Кейнс опасался, что поведение под влиянием финансового духа вытеснит дух предпринимательства. Его опасение связано с новой тиранией финансовой олигархии, с которой борются американские промышленники. Это касается даже самых крупных из них.
Например, фирма IBM выплачивает около 50% своих доходов в дивидендах, Rank Xerox распределяет в виде дивидендов 60% доходов. Зато банки, финансирующие японские фирмы, являются далеко не такими чревоугодниками. Они часто, прямо или косвенно, относятся к одной группе. Большинство из них владеет значительной частью предприятия, поэтому благодаря своему положению они хорошо понимают, что требовать слишком высоких процентов по ссуде или слишком высоких дивидендов значит стеснять развитие предприятия.
В итоге они умеют компенсировать свои потери в одном, выигрывая в другом. Это относится и к предприятиям.
Не задавленные грузом слишком дорогого капитала, они в состоянии более тщательно разрабатывать (и финансировать) долгосрочные проекты.
Не то происходит на американских предприятиях: постоянно мучимые обязательством удовлетворять своих акционеров и тех, кто предоставляет им капиталы, они оказываются прикованными к проектам, дающим быстрые прибыли. В этих условиях, как подчеркивает недавний отчет Массачусетского института технологии (Made in America), американские предприниматели все чаще колеблются при мысли о промышленном риске.
Ошеломляющая констатация ведь капитализм и предприимчивость являются по определению синонимами риска. Впрочем, вся американская мифология превозносит риск, она всегда представляла промышленную авантюру как продолжение истории пионеров. Чрезмерная осторожность, поиски быстрых способов получения прибылей, ограничение своей деятельности областями, приносящими только верный доход, все это плохо вяжется с образом, который хотел восстановить Рональд Рейган, когда заявлял (в 1984 г. во время его поездки в Китай): Мы народ оптимистичный.
Как и вы, мы унаследовали бесконечные пространства земли и неба, высокие горы, плодородные поля, безграничные равнины. Вот что позволяет нам везде находить новые возможности и дает нам надежду.

Упадок промышленности

Следует знать, что масштабы убийств молодых людей в разных городах Америки от четырех до семидесяти трех раз выше, чем в... Бангладеш, одной из самых бедных стран планеты.
Бунты в Лос-Анжелесе наглядно показали трудности и напряженность в этом обществе, разбитом на бедных и богатых, черных и белых, латиноамериканцев и азиатов.
Богатые, забаррикадировавшись в своих виллах, вынуждены признать, что страну, в которой они живут, больше уже нельзя сравнивать со Швецией или Швейцарией, США все более и более становятся похожими на страну третьего мира, более развитую, но с таким же социальным неравенством.
Это третий мир, полный богатств, где понятие социальной справедливости воспринималось бы как проявление подрывной деятельности, как нечто почти неприличное; единственной приемлемой заменой было бы выражение борьба с бедностью средствами благотворительности. Это мир, где социальная защита, рассматриваемая как общее дело, считалась бы карательной экспедицией против правящих классов.
Костер тщеславия
Роман Тома Вольфа Костер тщеславия, опубликованный в Соединенных Штатах в 1987 г. и вышедший в переводе на французский язык в 1988 г., является прекрасной иллюстрацией страхов и покорности судьбе в этой новой Америке под властью дуализма. О чем он рассказывает? Это история, как скажут вам американцы, полностью соответствует действительности восьмидесятых годов.
Том Вольф создал новый американский журналистский стиль (new journalism). Его роман похож на репортаж. Молодой финансист Маккой, встретивший свою любовницу Марию в аэропорте Кеннеди, возвращается с ней в Нью-Йорк.
Ночью на развилке дорог, сидя за рулем своего Мерседеса стоимостью 48 000 долларов, он теряет свою полосу и, чтобы не столкнуться с другими машинами, вынужден направиться в Бронкс. Он блуждает, кружит, пока не замечает подход к автостраде.
Он колеблется, так как это направление пользуется дурной славой. Неважно, говорит ему Мария, по крайней мере это цивилизация. На подходе к автостраде ему преграждает путь груда шин, и он вынужден остановиться. Он выходит из машины, чтобы расчистить дорогу, как вдруг замечает направляющихся к нему двух молодых негров.
В страхе Маккой бросает шину в первого негра, тот ее ему возвращает, Маккой вскакивает в машину, где Мария, объятая страхом, уже сидит за рулем. Она лавирует между шинами и мусорными баками, чтобы выбраться из ловушки, слышится шум около заднего бампера, второго негра больше не видно, и они выбираются на автостраду.
Когда Маккой видит, что Мария немного успокоилась, он предлагает предупредить полицию о случившемся. Прибыв на квартиру, где они обычно встречаются, он повторяет это снова. Нужно заявить в полицию, говорит он, может быть, тот тип ранен. Но Мария взрывается, кричит, что она родом из Южной Каролины и знает, что произошло: двое негров пытались их убить в этих джунглях, им удалось выбраться, они живы, вот и все!
По слабости характера, а также из желания скрыть эту связь от жены, Маккой отказывается от мысли предупредить полицию. Его судьба решена.
Он невиновен, но он богат и белый. Он должен искупить всю ненависть, накопившуюся против людей его класса.
Далее произойдет следующее: молодой черный Генри Ламб, сбитый Мерседесом, умрет год спустя, так и не придя в сознание. Полиция найдет владельца машины, Мария солжет, отказавшись признать, что за рулем была она, а другой чернокожий даст ложное показание, обвинив во всем Маккоя, который станет заложником безжалостной битвы троих мужчин, стремящихся его уничтожить.
Это чернокожий пастор Бронкса, окружной прокурор и английский журналист. Каждый из них имеет свои причины желать приговора белому богачу.
Для журналиста это золотое дело: король Уоллстрита убил молодого негра и скрылся.
Фон всего романа составляет неслыханный контраст между роскошью и властью с одной стороны и отталкивающей нищетой и убожеством Бронкса с другой. Маккой окончил Йельский университет, он зарабатывает сотни тысяч в год, имеет роскошную квартиру стоимостью три миллиона долларов. Каждое утро, выходя из дома, он может видеть под навесом у входа ковер из желтых тюльпанов, оплачиваемый жителями домов на Парк авеню. Та же роскошь окружает его на пятидесятом этаже стеклянного здания, где он работает.
Как все золотые мальчики, он чувствует себя хозяином мира. С другой стороны Бронкс с тысячами молодых негров наркоманов или мелких дельцов, обосновавшихся на лестницах многоквартирных домов, где происходит все: наркотики, секс, насилие.
Здесь при переезде воруют друг у друга мебель... Но молодой Генри Дамб, раздавленный Мерседесом Маккоя, был исключением. Он был прилежным учеником, к восемнадцати годам научился бегло читать, этого было достаточно, чтобы поступить в Сити Колледж в Нью-Йорке.
Контраст между Парк авеню и Бронксом так же головокружителен, как между Соуэто и цветущими окраинами с бассейнами в Йоханнесбурге. Только преподаватели, полицейские и судьи Бронкса служат связующим звеном между этими двумя мирами.
Судьи не осмеливаются удаляться от здания суда более, чем на двести метров, и влачат жалкое существование на свое маленькое жалование.
Зажатый между прессой и политикой, ставший козлом отпущения, Маккой, богатый и привлекательный Маккой, погибает.
Разумеется, неравенство не вчера родилось в США и нищета в Бронксе существовала задолго до Рейгана. Но этот ужасающий дуализм, разделяющий отныне бедных и богатых и так обострившийся в восьмидесятые годы, в прямом смысле слова изменил свою природу. В своей последней книге Политика богатых и бедных, которая стала бестселлером, Кевин Филлипс высказывает мнение, что прошло время, когда богатые могли безнаказанно обогащаться, не вызывая никакой реакции.
И нетрудно вообразить, что однажды народные возмущения серьезно встряхнут Америку. Ту же гипотезу рассматривал британский журнал The Economist в одной длинной документированной статье.
Что же случилось с Америкой?
Больная школа, больное здоровье, больная демократия
Тот же дуализм, с его угрожающими последствиями, отныне характеризует целые секторы американского общества, включая те из них, что еще вчера составляли силу Америки и поддерживали ее жизнеспособность.
Скажем только два слова, назовем два факта относительно того, что, вероятно, является наиболее важным, относительно болезней американской демократии.
Во-первых, участие американских граждан в выборах самое низкое по сравнению со всеми западными демократиями; общее количество не участвовавших в выборах любого уровня составляет две трети электората. При этом в выборах почти не участвуют социальные группы, живущие в наименее благоприятных условиях, как будто они до такой степени заторможены и лишены рассудка, что уже не в состоянии понять роли выборов и в их собственной судьбе.
Это новое по своим масштабам явление, касающееся большинства западных стран, по всей видимости, по многим параметрам связано с неоамериканской моделью: раньше бедняки восставали; сегодня, одурманенные опиумом своей всегдашней невыразимой бедности, они даже не голосуют.
Во-вторых, с древних времен цивилизованной считалась та страна, где умели считать свое население (вспомним перепись Ирода, о которой рассказывают Евангелия); можно приписать некоторому отходу от цивилизованности тот факт, что от 10 до 15% американского населения, находящегося на легальном положении, даже не переписано!
В области образования положение почти невероятное. Если рассматривать только высшее образование, то здесь американская система остается лучшей в мире. Это в США ежегодно публикуется более трети всех научных статей.
С 1976 по 1986 г. в Америке вдвое возросло число ученых-исследо-вателей. Несомненно, большие американские университеты, осуществляющие строгий отбор, остаются на высоте своей репутации.
Они располагают такими финансовыми и кадровыми возможностями, что все страны мира могут позавидовать Соединенным Штатам.
Но это престижное дорогостоящее образование сосуществует с весьма посредственной системой обучения в средней и начальной школе. Недавние опросы с целью оценки степени научных знаний учащихся 10, 13 и 17 лет показали, что Америка занимает последнее место среди промышленно развитых стран. После 16 лет большинство американских учащихся не получают никакого научного образования. По другим дисциплинам результаты ничуть не лучше. По географии студенты от 18 до 24 лет занимают последнее место среди восьми стран.
Учитывая это, пусть никто не удивляется, что 45% взрослых американцев не могут показать на карте Центральную Америку и что большинство из них не знает, где находятся Великобритания, Франция или Япония. Другой, еще более жизненно важный факт 40% молодых американцев, поступающих в 18 лет в колледжи, признаются в неумении правильно читать.
В какой стране процент неграмотных выше: в Португалии или Соединенном Королевстве? Ответ: в Соединенном Королевстве. В Польше или США?
Ответ: в США.
Как это могло произойти? Здесь мы встаем в тупик.
Новые идеи, согласно которым если работает рынок, то работает все, больше ничего не объясняют.
Представляет ли качество образования ценность само по себе? Да или нет? Если да, то чем объясняется такое ухудшение качества образования в США за последние годы? Очевидно, что такой упадок является ничем иным, как одним из аспектов неоамериканской экономической модели, с которой тесно связана система образования. В Европе тоже наблюдается ухудшение качества народного образования, т. е. в основном образования всего общества.
Это касается в первую очередь стран, входящих в число экономически наиболее развитых: Соединенного Королевства, Франции, Италии, т. е. именно тех стран Европы, которые не относятся к рейнской модели и наиболее открыты для модели неоамериканской.
Этот дуализм между преподаванием очень высокого уровня, доступным лишь ничтожному меньшинству, и системой начального или среднего образования, пребывающей в полном разложении, радикально отличает Америку от таких стран, как Япония и Германия. В этих последних большая часть учащихся достигает среднего уровня и очень плохих результатов практически нет.
Правда, за пределами Атлантики отбор практикуется только в 200 колледжах и университетах из 3 600. Все опросы, относящиеся к выполнению домашнего задания, показывают, что в Соединенных Штатах домашняя работа над уроками редко занимает больше часа в день, в то время как у телевизора учащиеся проводят по три часа!
Это далеко, очень далеко от Америки архетипа (модели) современного общества, жадного до знаний.
Деградация американской системы образования оказалась достаточно серьезной для того, чтобы в 1983 г. побудить Рональда Рейгана создать Национальную комиссию, которая озаглавила свой отчет весьма прямолинейно, без каких-либо оттенков: Нация в опасности. В отчете комиссии сообщается, что уровень преподавания в Америке в настоящее время ниже, чем в 1957 г., т. е. в тот момент, когда запуск первого Спутника в Советском Союзе заставил Америку задаться вопросом о своих собственных способностях.
В 1990 г. десяток специалистов, собравшихся в Колумбийском университете по инициативе основанной Эйзенхауэром Американской Ассамблеи, опубликовали отчет Глобальная экономика. Роль Америки за прошедшее десятилетие, (The Global Economy America's Role in the Decade.
Norton. 1990).
Среди выводов этого отчета три заслуживают пристального внимания: система американского образования на краю распада; размеры сбережений в Америке скандально малы, это логически вытекает из неоднократно повторяющегося заявления администрации Рейгана, которая определила торговый дефицит как знак экономической мощи.
Остается ли Америка по крайней мере обществом крепкого здоровья, воплощением которого являются юноши атлетического телосложения с розовыми щеками, демонстрируемые в рекламных фильмах? Теперь положение изменилось.
Тот же дуализм, осложненный рейганизмом, серьезно поразил систему американского здравоохранения в целом.
Разумеется, в мировом масштабе Соединенные Штаты из всех стран Организации экономического сотрудничества и развития (ОЭСР) больше всех тратят на здравоохранение (более 10% валового внутреннего продукта). Многие специализированные клиники и больницы Америки стоАт в ряду лучших в мире. То же относится и к медицинским исследованиям, к медикаментам и новым методам лечения.
В этих областях Америка чаще всего остается ведущей.
Но эти достижения не должны заслонить от нас общее состояние системы здравоохранения, гораздо более плачевное, чем можно себе представить. Несколько недавних статистических данных могут заставить нас подскочить от изумления. По детской смертности Соединенные Штаты при показателе 10% (вдвое выше японского) заняли отныне двадцать второе место в мире. Очень высокая смертность среди некоторых этнических меньшинств еще не объясняет такого отставания.
Даже показатели смертности среди белых младенцев значительно выше, чем во многих развитых странах. По вакцинации американские показатели в среднем ниже 40% по сравнению с другими экономически развитыми странами и даже отстают от некоторых слаборазвитых стран.
Что же касается числа беременностей у девушек от 15 до 19 лет, то оно составляет 10%, т. е. в десять раз больше, чем в Японии.
Все эти цифры указывают на распад семей и рост бедности в обществе, которое стало более разрозненным и более жестоким. В сегодняшней Америке самый высокий показатель разводов у родителей несовершеннолетних детей.
В то же время пятая часть американских детей живет в условиях ниже порога бедности, и в 1987 г. 12 миллионов детей не были охвачены никаким страхованием на случай болезни; это на 14% превышает показатель 1981 г. В Соединенных Штатах, где отсутствует единая система страхования на случай болезни, доля общественных расходов на здравоохранение (41%) находится на самом низком уровне из всех стран Организации Экономического Сотрудничества и Развития.
Какой же была рейгановская политика в данной области? Она ожесточенно воспротивилась любой общей системе здравоохранения.
Таким образом, половина служащих мелких частных предприятий не пользуется никакой социальной защитой, и для них средний срок увольнения два дня!
Что касается резкого снижения бюджета на социальные нужды и уменьшения социальных программ, то это только обострило и без того уже незавидное положение. Сегодня худшим из дефицитов, от которых страдает Америка, увяз-шая в долгах, является не финансовый дефицит, а социальный. Дефицит, который не в состоянии исправить никакая индивидуальная благотворительность или сострадание.
Слишком озабоченная тем, чтобы укрепить выигрывающих, команда Рейгана сбросила в яму Истории проигравших или, попросту говоря, Америку средних американцев. Не занимаясь социальным обеспечением, восстановил ли рейганизм по крайней мере экономику?
Увы...

Упадок промышленности

Американская промышленность находится в упадке. Единственным возражением против этого утверждения может служить значительное производство в многонациональных американских компаниях за рубежом (20% против 5% в японских фирмах); но даже в этой области какие перемены за последние четверть века!
В 1967 г. Жан-Жак Серван-Шрайбер начал первую главу своего бестселлера Американский вызов (Le Defi атёгісаіп. Бепоёі) следующей фразой; Третьей мировой промышленной державой после США и СССР могла бы стать через пятнадцать лет не Европа, а Американская промышленность в Европе.
С тех пор приток инвестиций через Атлантику изменил направление, и с каждым годом это все заметнее. 24 сентября 1990 г. журнал Fortune опубликовал статью с ошеломляющим заголовком: На пути к исчезновению марки „Сделано в СІНА?"
При Рейгане большая часть из 18 миллионов новых рабочих мест была создана не в промышленности, а в третичном секторе в сфере услуг. Это маленькие случайные заработки, чаще всего в ресторанах, торговле и особенно в охране.
Одновременно в промышленности было потеряно два миллиона рабочих мест и возникли рекордные торговые дефициты. Во многих областях американскую промышленность обогнали и даже подавили японцы.
Например, в автомобилестроении такой гигант, как General Motors, объявил в третьем квартале 1990 г. о потерях в 2 миллиарда долларов. Ford зарегистрировал свои наихудшие результаты с 1982 г., и Chrysler за три месяца понес дополнительные убытки в 214 миллионов долларов.
В целом торговый дефицит в американской автомобильной промышленности составил 60 миллиардов долларов.
Конечно, каждому известна необыкновенная способность Америки извлекать урок из неудачи и вновь подниматься. Но существуют сроки, которые невозможно сократить, вопрос о сроках встанет лишь тогда, когда мы снова пойдем в правильном направлении. Но пока этого не происходит. В самый момент окончания войны в Персидском заливе Американский Совет по вопросам конкурентоспособности, состоящий из руководителей промышленных и университетских кругов, сделал вывод что в 15 из 94 ключевых технологий США больше не будут представлены на международной сцене до 1995 г. Они стаются конкурентоспособными только в 25 из этих 94 технологий.
Не случайно знаменитая ракета Patriot не смогла бы выполнить свою задачу без нескольких японских компонентов... Здесь мы снова возвращаемся к ключевому понятию долгосрочного будущего.
Доблесть американской армии в Персидском заливе 1991 г. обязана решениям, принятым в 1960-е и 1970-е годы.
С тех пор США все больше и больше жертвовали будущим в пользу настоящего, долгосрочностью в пользу краткосрочности. Даже такой человек, как Карл Икан, вынужден с этим согласиться. Карл Икан пионер среди так называемых налетчиков (он поглотил компанию 7WA), однако и он осуждает атмосферу казино в американской экономике, живущей не по средствам. Инфраструктура разрушается, говорит он, больше ничего не строят, не ремонтируют.
Икан сравнивает Соединенные Штаты с фермой, где первое поколение все посадило, второе собрало урожай, а третье становится свидетелем прихода судебного исполнителя с целью наложить арест на ферму. Такого рода взаимоотношения начинают устанавливаться между Америкой и Японией.
Качество производства и технологических процессов также находится в состоянии относительной регрессии.
В начале ноября 1990 г. двести человек из числа персонала американских фирм, поставляющих комплектующие детали к автомобилю Тойота, выслушали ряд суровых замечаний от одного из руководителей японской фирмы. Например: Количество дефектных деталей, поставляемых американскими заводами, стало в сто раз больше, чем в Японии.
Американские конструкторы вынуждены все чаще и чаще заключать соглашения с японцами или европейцами на импорт их ноу-хау.
То же происходит в авиационной промышленности, где несмотря на огромную помощь, идущую прямо или косвенно от военных заказов Пентагона, отставание крупных американских компаний дало возможность европейской компании Airbus завладеть 30% мирового рынка. То же самое можно утверждать относительно таких стратегических отраслей, как электроника или информатика. Когда-то американцы изобрели транзистор и интегральные микросхемы, а сегодня не удерживают более 10% их мирового рынка по сравнению с 60% в конце шестидесятых.
General Motors из ста заказанных прессов восемьдесят покупает за границей, где они дешевле, более современны и более надежны.
В связи с этим подчеркнем талант и необычайную смелость, которые понадобились Рейгану, чтобы убедить Конгресс и общественное мнение не поддаваться протекционистским искушениям с целью воспрепятствовать торговому проникновению других стран на мировой рынок.
По крайней мере пять причин объясняют этот промышленный упадок. Они соответствуют исчезновению пяти преимуществ, на которых основывалось послевоенное процветание. Авторы отчета Сделано в Америке, подготовленного для Массачусетского института технологии, (Made in America. М. Dertouzos, R. Lester, R. Solou.
MIT Press. 1989; Inter-Editions.
1990) называют эти пять причин.
1. Относительные размеры внутреннего американского рынка сократились, и американская промышленность отныне недостаточно оснащена, чтобы одержать верх над японскими и европейскими конкурентами и завоевать иностранные рынки.
2. Технологическое превосходство Соединенных Штатов теперь уже совершенно не бесспорно, технические новшества часто осуществляются за границей. Темпы введения инноваций в системе производства или разработки новых изделий значительно выше в Японии и Европе, чем в Соединенных Штатах (четыре года против семи в автомобильной промышленности).
3. Квалификация американских рабочих, еще вчера превосходившая квалификацию рабочих в странах-конкурентах, значительно снизилась.
4. Богатство, накопленное в Соединенных Штатах, было таково, что ранее позволяло им принимать самые невероятные вызовы, такие как высадка на Луне. Сегодня это уже невозможно.
5. И наконец, методы американского управления, которые признавались всеми и являлись предметом зависти, теперь уже далеко не лучшие. Превосходство японцев и европейцев над американцами в этой области растет все более и более.
И американцы иногда вынуждены копировать методы, разработанные в других странах.
В целом, зачарованность Биржей, спекулятивной экономикой и сказочными прибылями, которыми были отмечены восьмидесятые годы, сыграли против промышленности. Правда, в эпоху мультимиллионеров (золотых мальчиков), в годы экономики-казино, американская дипломированная молодежь прибывала на рынок труда, вовсе не вдохновляясь идеей трудного пути, утомительного и сурового пути промышленного производства.
Биржевая карикатура капитализма, бесспорно, обернулась против самого капитализма. Пока финансы занимали все умы, промышленность хирела.
В апреле 1991 г. Трехсторонняя комиссия, объединяющая руководителей предприятий, профсоюзов, а также политиков и экономистов Северной Америки, Европы и Японии, собралась на Генеральную Ассамблею в Токио. Японцы сделали свои выводы из перечисленных выше фактов.
В течение десятка лет мы широко способствовали реиндустриализации Великобритании, заявили они. Наша ближайшая задача реиндустриализация Соединенных Штатов...

Кошмар дефицитов

Более всего угрожает послерейгановской Америке не упадок промышленности, не социальный дуализм, а ее умопомрачительные беспрецедентные дефициты. Это далеко не самый малый из парадоксов, которые стоит записать в пассив президента, обещавшего уменьшить бремя власти государства, обеспечив своей стране средства для достижения независимости.
Сегодня снова каждую ночь сон многих американских руководителей тревожат цифры, но совсем не те, что вчера. В шестидесятыесемидесятые годы при Кеннеди, Джонсоне или Никсоне простая и пугающая цифра сообщалась каждое утро в информационных бюллетенях всех радиостанций число парней, павших во Вьетнаме. Сегодня другая цифра постоянно высвечивается на световом табло 42-ой улицы в Нью-Йорке это цифра долга федерального государства Америки.
В конце 1992 г. долг достиг невообразимой суммы в 3 879 миллиардов долларов, т. е. всей суммы бюджетных поступлений за период около трех лет, или суммы, соответствующей тридцати пяти годовым бюджетным дефицитам, тоже огромным, как мы увидим далее.
Что касается других цифр, то они говорят сами за себя; можно выстраивать бесконечные ряды самых катастрофических из них. Ограничимся несколькими примерами. Счет текущих балансов, находившийся почти в равновесии в конце семидесятых годов, в 1987 г. показывал дефицит в 180 миллиардов долларов, т. е. 3.5% валового внутреннего продукта. В 1989 г. он был сведен к 85 миллиардам долларов (1.5% валового внутреннего продукта) и оставался в среднем таким до 1992 г. включительно. Дефицит создается в промышленности, в сельском хозяйстве сальдо избыточно, что вовсе неутешительно.
Являясь экспортером сельскохозяйственной продукции и импортером промышленной, Америка по структуре своих обменов приближается к слаборазвитым странам!

Великая пустота на Востоке

Следуя финансовой логике, мы подходим к области ценностей. Как подчеркивает Жан Казнев (L'Homme-tiUspectateur.
Dem?l-Gonthier. Mediations. 1974), статус звезды дает не только престиж, но и состояние. В мире зрелищ престиж приносит богатство и узаконивает поведение, в то время как на классическом пути к почету все происходит наоборот... Несомненно, этот всеобщий охват средствами массовой информации, это несоразмерное значение, какое приобрели контакты, присущи экономике, которая, модернизируясь, становится по своей природе и методам информационной экономикой.
Следует помнить, что в этой области американский капитализм в тысячу раз лучше вооружен, чем его соперник. В мировом масштабе все способствует успеху его имиджа. С этой точки зрения становится все очевиднее культурная гегемония Америки.
В Джакарте, Лиме, Рио де Жанейро и Лагосе толпы людей восхищаются американскими романами с продолжением, публикуемыми в газетах, телевизионными сериалами, сделанными в Голливуде, рекламными фильмами или комиксами. Со времени крушения марксизма то же самое происходит и в университетах.
Египетский, бразильский или нигерийский интеллектуал был бы потрясен, если бы ему сказали, что существует другой вариант рыночной экономики, если бы ему доказали на фактах, что рейнский капитализм действует по правилам, отличающимся от правил, действующих в варианте с подзаголовком Даллас, и достигает при этом лучших результатов.
Охват экономики средствами массовой информации и кризис средств массовой информации
Будучи не способным к такого рода контактам, не способным к экспортированию себя, рейнский капитализм позволил своему конкуренту занять все пространство; это можно было бы назвать парадоксом в квадрате. Смысл его выражается в нескольких фразах. Как мы видели, экономика-казино извлекает часть своей силы из журналистского соблазна, но и сама она подпадает под власть средств массовой информации, что не может не причинять неудобств.
Но, чтобы несколько углубить анализ, нужно заметить, что спекулятивная зараза, навязчивая жажда немедленной прибыли, диктатура денег распространяются теперь и на сами средства массовой информации.
Журналисты в течение нескольких лет и сами разоблачали неблагополучие, царящее в их среде. Оно в большой степени объясняется тяжестью власти денег, требованиями краткосрочной рентабельности, которые становятся все более стесняющими, одним словом, тяготами экономики-казино.
Когда информация стала всего лишь товаром, подчиняющимся строгим законам рынка, когда главная забота средств массовой информации продать читателей тем, кто платит за публикации, а не за информацию, предназначенную для читателей, то деонтология, (учение о выполнении своего долга) быстро утрачивается. Следует отметить, что в этой области в авангарде неоамериканской модели находятся не США, а скорее Франция.
В англосаксонских странах старинная, почти цеховая традиция независимости журналистов от предприятий прессы, где они работают, традиция, поддерживаемая образованным читательским контингентом, особенно в области экономики и финансов, в большой степени помешала неуместной рекламе экономики средствами массовой информации. Однако такая реклама характерна для Франции, особенно после приватизации главного телевизионного канала.
Отсюда лейтмотив французских специалистов по средствам массовой информации это беспокойство о настоящем нравственном кризисе этой профессии.
В феврале 1990 г. Франсуа-Анри де Вирье изобличил эту извращенность в своей книге, носящей многозначительное название Власть средств массовой информации (Midia-cratie. Flammarion).
В августе 1990 г. Le Dibat опубликовал толстое досье, озаглавленное Неблагополучие в средствах массовой информации. В этой публикации директор Nouvel Observateur Жан Даниэль предложил прессе повернуться спиной к философии, где информация рассматривается как любой другой товар.
В декабре 1990 г. журнал Esprit выпустил в свою очередь специальный номер, посвященный вопросу Куда идет журналистика?.
Длинная статья, помещенная в этом выпуске за подписью журналиста по экономике Жана-Франсуа Ружа, озаглавленная Опасное влияние денег на журнализм, подчеркивала усиление активной и массивной коррупции во французской прессе. Со времен Освобождения, писал он, угрозы против свободы информации, казалось, в основном предписывали остерегаться препятствий с этого фланга. Деньги, конечно, сохраняли свою коррупционную власть, но в масштабе, совместимом со всеобщей независимостью прессы, а именно большой национальной прессы.
Однако этому хрупкому равновесию угрожает поведение некоторых журналистов.
Наконец, в феврале 1991 г. Ален Котта, один из главных французских экономистов, который всегда отдавал предпочтение рыночной экономике, опубликовал работу под заглавием Capitalisme dans tous ses itats (Fayard). Мурашки пробегают по спине при чтении книги, где три главы из пяти так иллюстрируют недавнюю эволюцию капитализма:
капитализм под влиянием средств массовой информации;
капитализм во власти мира финансов;
коррумпированный капитализм.
Рост коррупции неотделим от развития финансовой и журналистской деятельности. Когда с помощью информации, касающейся финансовых операций всех видов, в частности операций по слиянию, приобретению и поглощению путем открытого предложения о покупке контрольного пакета акций, можно за несколько минут сколотить состояние, которое невозможно нажить за всю жизнь интенсивным трудом, то искушение купить или продать эту информацию становится непреодолимым.
Дело притягивает коррупцию, как туча вызывает бурю*.
В эпоху, когда хорошо оплачиваемые чиновники во всех развитых странах считали долгом чести рассматривать бакшиш как позорную болезнь слаборазвитых стран, никто не осмелился бы оспаривать такую этику. Но сегодня, когда над ортодоксальной экономикой преобладает дерегулирование (проявлением которого, напоминает А. Котта, является коррупция), то по всей логике событий, к которым мы идем, отводя государству минимальную роль, коррупция будет всего лишь одним из проявлений духа предпринимательства и притом будет процветать наряду с другими его проявлениями.
Приведем два примера. Хосе Кордоба, генеральный секретарь мексиканского правительства, заявил в январе 1991 г. на собрании в Давосе, что стоимость кокаина, изъятого в течение трех лет мексиканской полицией, составляет по курсу Нью-Йорка сумму, вдвое превышающую внешний долг Мексики, т. е. около 150 миллиардов долларов. Мы находились в макроэкономике коррупции, и сейчас мы погрязли в ней еще больше. Несколько лет назад Федеральная Резервная Система, которая, как любой центральный банк, печатает банковские билеты, удивилась, обнаружив небывалый спрос на долларовые купюры, исходящий от банков. Проведя исследование, руководство системы установило, что 90% зеленых, отпечатанных в США, не используются для внутреннего денежного обращения.
Они используются за границей в основном для нужд параллельных экономик, особенно для торговли наркотиками, и они проходят через банковские счета.
Чем проще смогут некоторые составить состояние не работая, чем чаще их успехи будут представлены как великие деяния, тем больше будет кандидатов на коррупцию или на торговлю наркотиками заменителем реальной жизни. И, соответственно, поскольку средства массовой информации должны приспосабливаться к закону немедленной наживы (страны рейнской системы будут последними, кто еще сохранит телевизионное вещание без реклам по примеру Би-Би-Си), они придут к тому, что начнут вставлять передачи об экономической и финансовой жизни в сетку вещания телевизионных див, этих вечно недовольных богинь, параноидальная аффектация которых ставит их капризы выше законов. Происходит нарушение законов, нарушение хода времени.
А. Котта добавляет: Чтобы телевизионное развлечение было совершенным, оно должно заставить зрителя забыть о ходе времени и сфокусировать его внимание на данном мгновении, что дает забвение невзгод жизни, и прежде всего забвение смерти. Время телесериала имитирует линейное время, как бы заклиная его продолжительность, и создает впечатление, что ничто никогда не останавливается.
Это вечное настоящее и жизнь настоящим моментом.
Стремление жить настоящим
Интеллектуальный контекст восьмидесятых годов оказался особенно благоприятным для этого аспекта неоамериканской модели. Действительно, восьмидесятые были сначала годами всеобщего кризиса систем мышления, апофеозом индивидуализма и отношения ко всему как к игре, триумфом того, что Жиль Липовецки называл эрой пустоты. Это такое видение мира, когда остается поиск только собственного „я, только собственного интереса, экстаз личного освобождения, одержимость плотью и сексом и где существуют гиперинвестиции в частное, а следовательно, опустошение общественного пространства. (Ь’Ёге du vide.
Gallimard. 1986).
В этой обстановке разочарования и утрированного индивидуализма неоамериканская модель предлагает простую и сильную идею, библию, столь же обнадеживающую, как марксистский катехизис в прошлом. Немедленное извлечение максимальной прибыли, максимизация личного интереса;
систематическое предпочтение краткосрочности; пренебрежение к любому коллективному проекту.... Это не считая беспардонной логики, скрытого цинизма и манипуляции средств информации, которые в конце концов могут сделать эту импортированную версию неоамериканской модели похожей на коммунистическую модель, над которой она одержала верх.
Как бы то ни было, согласно представлению ее средствами массовой информации, эта модель совпадает по фазе с духом времени. Культ выгоды любой ценой обладает преимуществом грубой простоты и ясности, преимуществом тем более мощным, что оно в качестве единственной новой вехи блестит в тумане неуверенности и смятения, куда погружается наша эпоха вследствие утраты традиционных моральных ценностей.
Легитимизация личного успеха, мифологизация победителя льстят обществу, основанному на индивидуализме. Приоритет краткосрочности, отношение ко всему с позиции после меня хоть потоп, беззастенчивое пользование кредитом и обрастание долгами довольно полно соответствуют гедонизму момента: очевидно, что в периоды морального или философского разочарования, когда каждый больше обращен к настоящему, чем к будущему, нелегко доказать необходимость сбережений или значение долгосрочности.
И в итоге, когда все другие законы и всякая форма коллективной упорядоченности взяты под сомнение, то остается закон джунглей, не правда ли? Это напоминает возврат к основам деятельности после краха идеологий.
Успех культа прибыли в восьмидесятые годы измеряется ростом числа его святилищ. Никогда еще не строили столько бизнес-школ, священные книги которых комментируют ту же новейшую библию, символом которой является Первая школьная награда за отличные успехи (Le Prix de Vexcellence.
InterEditions. 1983).
Где применить эти отличные успехи, эти отличные знания? Там, где можно добиться прибыли! А для чего добиваться прибыли?
Только не задавайте этого вопроса, так как вы немедленно будете исключены из святилища за то, что поставили под сомнение первую статью нового кредо: конечная цель прибыли прибыль. По этому пункту нет снисхождения.
Категорическим императивом является устранение философского вопроса о конечной цели и сосредоточение на изучении технических средств. Изучается прежде всего новый синтез американского капитализма: настоящее для прибыли и прибыль для настоящего.
В преподавании экономической системы, возведенной в основной принцип общества, часто используется следующий софизм: все, что преуспевает, эффективно, все, что эффективно, верно, следовательно, все, что преуспевает, верно.
В настоящее время ощущается отлив этих распространенных, отмеченных печатью цинизма идей, которые в восьмидесятые годы праздновали свой успех. Кажется, что рассеивается туман опьянения и успехом управления, не отягощенного укорами совести, и эффективностью, слишком уверенной в себе.
У менеджеров снова в моде этика, отмечающая пределы вчерашнего утилитаризма. Ветер перемен дует к нам из Америки. Я настаиваю на том, что нужно подчеркнуть данное обстоятельство по двум причинам. Во-первых, всякая идея, сделанная в Америке, это заранее проданная идея, особенно во Франции. Бели у данной книги есть цель, то это цель доказать, что отныне капитализм может способствовать прогрессу общества только при условии соблюдения этики, правил международного права.
Во-вторых, американский народ принимает этику всерьез, чего нельзя сказать в целом о латинских странах.
Поприветствуем мимоходом французских авторов, составляющих исключение, среди которых социолог Филипп д’Ири-барн (La Logique de 1'h.onneur. Geation dea entreprlses et tra-ditiona nationalea. Ed. du Seuil.
1989).
Прелести Венеры и добродетели Юноны
Отлив вчерашней моды, вероятно, усилится в грядущие годы. Но тем не менее, дух времени, чувство момента еще очень благоприятствуют неоамериканской модели. Нельзя сказать того же о рейнской модели.
Против нее важное обстоятельство: она во всем идет против течения. Социальное согласие, на которое она опирается, несовместимо с развалом профсоюзов и, в более общем смысле, с кризисом коллективных учреждений. Забота о долгосрочности несовместима с непомерным аппетитом, с которым потребляется все, что дает немедленный результат. Органическая концепция предприятия как коллективного учреждения, которое само основано на принципе коллективизма, расходится с необузданным индивидуализмом, который преобладает в обществе.
Недоверие рейнского капитализма к биржевой спекуляции, медленные и равномерные планы построения карьеры, которые он предлагает своим кадрам, отдают затхлостью устарелой морали. Что касается социальной защиты и безопасности, которую, по его мнению, он обеспечивает своим наемным работникам, то они совершенно не совпадают с модной мечтой о героическом и полном приключений существовании.
Рейнский капитализм скорее похож на старого забытого актера, довольствующего маленькими ролями, ему недостает приятного вида, он не вызывает ни мечтаний, ни предвкушения интересной игры; он не возбуждает. Скажем так, рейнская модель, как теперь модно выражаться, не сексуальна. В то время как неоамериканская модель привлекает прелестями Венеры, рейнская напоминает обычную, законопослушную добродетель Юноны. Кто знает Юнону?
Какой великий художник, какой скульптор вдохновился ею? Где преподаватели экономики, которые учат извлекать необычайный экономический и социальный успех из Германии?
Где молодые политики, которые представили бы Германию как образец для своих избирателей?
Однако было бы заблуждением считать, что политический и психологический неуспех рейнского капитализма объясняется плохой рекламой в средствах массовой информации или его несовместимостью с модными ценностями, или скорее неценностями. Причина глубже, она заключается или в незнании течений философской мысли и ценностей, породивших рейнский капитализм, или в их оспаривании.
Неизвестна роль социальной доктрины Церквей в разработке социально-рыночной экономики, которая объединила в основном влияние католиков в партии христианских демократов и протестантов в социал-демократической партии. Это незнание тем удивительней, что с Иоанна ХХШ до Иоанна Павла П моральный авторитет католицизма укреплялся по мере того, как социальная доктрина Церкви углублялась, открывая и оценивая творческую функцию предприятия.
Следует отметить, что к элементам, сближающим рейнские страны с Японией, относится глубокая аналогия (в том, что касается созидательной функции предприятия) между конфуцианской философией и мыслью Церквей, касающейся общественного устройства. Но это также остается неизвестным, несмотря на то, что tabula rasa (полное незнание) в посткоммунистический период призывает социальное христианство вновь обрести динамизм и влияние, которые на протяжении целого поколения в большой степени оставались в рамках рейнских стран.
Оспаривается широкое социал-демократическое движение, которое не является чуждым, по крайней мере в Европе, рейнской модели и социально-рыночной экономике. Можно даже высказать мнение, как это сделал Пьер Розанваллон, что форма капитализма, которую я называю в данной книге рейнской моделью, по сути не очень далека от восстановления в перспективе модернизированного и приспособленного к существующим условиям социал-демократического идеала. Однако социал-демократия, лучшей иллюстрацией которой служили скандинавские страны, в особенности Швеция, быстро отступает в идеологическом плане, она во многом утратила свою жизненную силу за последние двадцать лет, отклонившись в сторону бюрократического и ленивого лейборизма. Директор одного шведского завода на вопрос посетителя Сколько человек здесь работают? ответил: Едва половина.
Отсюда возникают увеличение процентной налоговой ставки, инфляция и капиталовложения, не соответствующие требованиям европейской конкуренции.
Шведы это поняли. С конца восьмидесятых годов они на свой лад предприняли меры по восстановлению экономических равновесий, как до них это сделали многие другие европейские социалисты: Бенито Кракси в Италии, Фелипе Гонзалес в Испании, Марио Соарес в Португалии, и в особенности Франсуа Миттеран во Франции.
Оправится ли от этого скандинавская социал-демократия? Об этом нельзя сказать с уверенностью, тем более что она серьезно пострадала от великого отступления или даже крушения государственного социализма.

Великая пустота на Востоке

Я не буду здесь распространяться по поводу того, что Франсуа Фюре назвал загадкой распада коммунизма (Notes de la Fondatton Saint-Simon, октябрь 1990), не стану много говорить об этом экстраординарном и непредвиденном идеологическом сейсмическом толчке, все последствия которого мы еще не учли. Впрочем, именно этот распад, я подчеркнул это в начале книги, создает опасную ситуацию столкновения капитализма с самим собой.
Именно распад коммунизма и наводит на размышления, которые я стремлюсь изложить на этих страницах. Конец коммунизма и противостояния ВостокЗапад не только отмечает победу одной системы (либеральной) над другой (государственной). Это кораблекрушение уносит за собой, как гигантский вихрь, целую систему идей, размышлений, чувств, анализов, которые не всегда заслуживают того, чтобы исчезнуть, как исчезает корабль, затонувший вместе со всем экипажем и имуществом.
В будущем История сделает выбор, но, несомненно, следует признать, что этот выбор еще не сделан.
Напротив, эта великая пустота, внезапно открывшаяся на Востоке, приводит к тому, что перераспределенный груз в трюмах судна чрезмерно увеличивает крен на один бок мирового корабля. Действительно, этот исторический крах не только погубил коммунизм в его сталинском или бюрократическом варианте, несправедливо погибло все, что было близко или отдаленно связано с реформаторским социалистическим идеалом, или, проще говоря, с идеалом социальной справедливости.
Следует измерить непреодолимую мощь этой дисквалификации, которая не вникает в детали. Отныне в Восточной Европе и даже в Советском Союзе некоторые широкоупотребительные слова современного языка до такой степени затерты, скомпрометированы в результате их долгого существования под знаменем коммунизма, что никто больше не желает их употреблять. Речь идет о таких словах, как партия, коллектив, трудящиеся, и т. д. По этой причине большинство новых политических партий, созданных в Восточной Европе, предпочли называться форум (Чехослова-ния), альянс (Венгрия), союз (Польша).
Напрасно вы будете искать в новой венгерской или чешской прессе малейший намек на упоминание вчерашних слов: трудящиеся, план, стратегические объекты; они канули в бездну вместе с самой системой.
В западных странах подобных явлений со словарем не происходит, но что касается идей, то последствия крушения коммунизма не имеют слишком глубоких отличий от того, что происходит на Востоке. Такие понятия, как уменьшение неравенства, такие реальности, как профсоюзное движение, стремление к коллективной дисциплине, некоторые институции, например План или даже прямое налогообложение, а также авторитет социал-демократии, отмечены знаком минус.
Эти понятия и реалии не стали по-настоящему дискредитированными, но они стали подозрительными. Великая пустота создала у нас великую пустоту слева и в левом центре в той области, которую можно было бы назвать диалектикой идей.
С этой точки зрения, европейская политическая жизнь поражена односторонним параличом. Левое полушарие поражено фатальной слабостью. На память приходит противоположное явление, которое произошло на другой день после освобождения. Во Франции, вследствие компромисса части правых с Виши и коллаборационистами, политика, культура и даже литература были надолго парализованы.
Левые в течение почти тридцати лет пользовались фактической монополией в области культуры и университетского образования.
Сегодня наблюдается левосторонняя, и даже центральная, потеря чувствительности. Сегодня левые осиротели, наказаны, лишены своей опоры и уверенности, отброшены во тьму исторического поражения. Это явление затронуло не только Францию.
Признает это общественность или нет, но центр политического притяжения Европы сегодня депортирован в направлении консерватизма.
Разумеется, неоамериканская модель, которая рассматривается как чистый и жесткий вариант капитализма, извлекает выгоду из этого вихря. И наоборот, рейнская модель, пронизанная социальными идеями, ближайшая родственница социал-демократии, прямо наталкивается на новые силы ультралибералов.
Добавим, что неоамериканская модель представлена как модель строгая, прозрачная, непримиримая, по-настоящему профессиональная; рейнская модель, наоборот, как сложная, немного расплывчатая, непрозрачная, чтобы не сказать темная, несущая в себе смесь любопытства, социальных требований наряду со строгой финансовой дисциплиной, наследие прошлого наравне с нетерпеливым стремлением к будущему. Понятно, что она не проходит. Однако недалеко то время, когда разрыв между новыми богачами и новыми бедняками, характеризующий сегодняшнее американское общество, отразится в широком масштабе и с невиданной прежде силой в странах Востока.
Тогда, как уже начинают понимать в Польше, нужно будет заинтересоваться капитализмом с человеческим лицом, что в общих чертах, как я пытаюсь здесь показать, соответствует рейнской модели.
Следовательно, психологический, журналистский и политический успех американского капитализма не так парадоксален, как можно подумать сначала. Но этот успех влечет за собой искажения, которые не всегда воспринимаются нужным образом. Действительно, экспортируясь, пересекая Атлантику с целью просочиться в рейнскую модель, соблазнить Великобританию или заставить мечтать Францию, американский капитализм не привозит в своем багаже свои противоядия, т. е. те противоядия, которые в какой-то степени срабатывают за Атлантикой и исправляют эксцессы закона джунглей: педантичное соблюдение буквы и формы закона, моральное чувство, внушенное религией, гражданское чувство и дух объединения, и т. д.
В Европе или в любой стране Южного полушария культурный фон отличается от американского. Различные тормоза, противовесы, коррективы, наблюдаемые в Соединенных Штатах, в этих странах не существуют или не срабатывают таким же образом. Следовательно, экспортированная версия американского капитализма, несколько рассеянно почитаемая европейскими ультралибералами, оказывается более жесткой, менее уравновешенной, более напоминающей джунгли, чем оригинальная версия.
Применяемая без предосторожностей, она эквивалентна приему лекарства в лошадиных дозах при отсутствии противоядия, которое могло бы исправить отрицательное действие передозировки. Страны Восточной Европы рискуют испытать на себе воздействие слишком резкого переноса американской модели на свою почву.

Верность предприятию и профессиональное обучение

С точки зрения жителя Франции подобная организация может показаться тяжелой и парализующей, процесс принятия решений кажется бесконечным. Однако приходится констатировать, что такая организация ни в малейшей степени не тормозит функционирования немецких предприятий, к тому же она усиливает чувство причастности, что превращает предприятие в настоящее сообщество интересов.
Это сообщество, или коллектив партнеров, назван сегодня американскими социологами моделью участников (stakeholder model) в противоположность модели акционеров {stockholder model). Последняя модель учитывает только акционеров, владельцев акций (stock); первая же, наоборот, рассматривает каждого как настоящего партнера, несущего часть ответственности (stake).
В Японии более специфичные и двусмысленные, на наш взгляд, понятия дают тот же результат: чувство почти семейное (или феодальное) принадлежности к одному сообществу. По-японски понятие атае выражает стремление к солидарности и защите, которое должно удовлетворить предприятие.
Руководитель предприятия в какой-то степени является главой семьи iemoto. В японском предприятии, по мнению социолога Марселя Болля де Баля, *атае и iemoto дополняют и взаимно уравновешивают друг друга: женское начало (любовь, чувства, эмоции, объединение) и мужское начало (власть, иерархия, производство, индивидуум) тесно соединены в повседневной жизни прочной организации (Revue frangaise de gestion, февраль 1988).
Основные постоянно упоминаемые принципы, управляющие жизнью японских предприятий, это всего лишь перенос культурных особенностей на почву предприятий: постоянная работа на одном предприятии, денежное вознаграждение по старшинству, объединение в профсоюзы, чувство коллективизма и т. д.
Результат тот же, что и на немецких предприятиях: коллективное чувство принадлежности к предприятию. Чув ство коллективизма в рейнской модели так же сильно, как и в японской; в англосаксонской модели оно ослабло.
Всерастущая неуверенность в завтрашнем дне придает все большую роль ощущению доверия и причастности. Это чувство становится основным для предприятия, где все соблюдают общие правила игры, разделяют общие идеи, обеспечивающие достижение единства суждений и естественную мобилизацию сил.
Внешняя нестабильность приводит к повышению ценности внутренней стабильности, которая, не препятствуя адаптации к переменам, может стать фактором конкурентоспособности.
Заметим по этому поводу, что как всю Америку нельзя свести к одному Нью-Йорку, а Нью-Йорк к Уолл-стрит, так и некоторые предприятия невозможно подчинить общей тенденции: например, самым крупным американским международным монополиям удалось избежать в своем социальном управлении еще в большей степени, чем в финансовом, новых требований обязательного достижения краткосрочных результатов, которые лежат в основе неоамериканской эволюции 126 англосаксонской модели. Такие фирмы, как IBM и ATT, General Electric и McDonald’s, всеми силами стараются избежать опасности быть втянутыми в сети экономики-казино, где людей разыгрывают в рулетку.
Чтобы укрепить свои позиции, им пришлось сделать ставку на стабильность, заинтересованность, даже на систему совместной ответственности.

Верность предприятию и профессиональное обучение

Совместная ответственность (понятие, являющееся переводом знаменитого немецкого термина Mltbestimmung) не только главный козырь предприятий, она также благоприятствует улучшению положения лиц, работающих по найму. Прежде всего с арифметической точки зрения, их денежные вознаграждения относятся к числу самых высоких в мире: 33 марки в час по сравнению с 25 марками в США и Японии и 22 марками во Франции (по обменному курсу 1988 г.). Вознаграждения также более равномерны. Разница в оплате значительно ниже, чем в других странах (см.: В. Sausay. Le Vertige allemand.
Orban. 1985).
В немецком обществе тенденция к уравниванию проявляется сильнее, чем в американском и даже чем во французском обществе.
Более удивительно и менее известно то, что доля заработных плат в валовом внутреннем продукте Германии остается несмотря ни на что меньшей, чем в других странах ЕЭС (67% в 1988 г. по сравнению с 71 во Франции, 72 в Италии, 73% в Великобритании). Даже учитывая торговый излишек, который помогает объяснить это явление, все же остается фактом, что при самых высоких в Европе зарплатах у немецких предприятий диапазон самофинансирования гораздо шире, чем в других странах, притом что им еще удается избежать социальных конфликтов.
Лучше оплачиваемые, немецкие сотрудники, работающие по найму, имеют более короткий рабочий день, чем соответствующие американские или французские работники. Что до системы повышения в должности, то в рейнской модели предпочтение отдается квалификации и стажу работы на данном предприятии. Чтобы продвигаться вверх по иерархической лестнице, нужно быть верным одному предприятию и повышать уровень своей квалификации, что выгодно всем.
В руководстве немецких и японских предприятий можно нередко встретить людей, сделавших всю свою карьеру в одной фирме и прошедших постепенно все ступени иерархии. Подобная концепция радикально противоположна концепции США, где прежде всего ценится подвижность, частая смена мест работы и должности; это является критерием личного динамизма и превосходства. (Подвижность индивидуума как синоним превосходства, самооценка путем перекочевывания а одной фирмы в другую были в большой моде во Франции в последние годы. Сейчас эта мода пошла на убыль, хотя ее еще преподают в некоторых высших школах; теория отстает от практики.)
С точки зрения макроэкономики соправление, или совместная ответственность, благоприятствует конкурентоспособности экономики. Во время кризиса 1981-1982 гг. наниматели и профсоюзы пришли к соглашениям, ограничивающим повышение заработной платы, чтобы не обострять трудности предприятия; наемные работники согласились даже на понижение покупательной способности на 3-4 пункта. Результат был весьма наглядным: с 1984 г. экономика Германии снова начала расти, создавала новые рабочие места и вновь завоевывала значительные доли рынка. То же произошло и после большой забастовки 1984 г., отставания были ликвидированы благодаря общей концентрированной мобилизации сил всех работников.
В 1975 г., на другой день после первого нефтяного шока, японские предприятия должны были пойти на еще большие жертвы.
Следовательно, правильно использованное соправление является грозным экономическом оружием. Приводим последний пример, показывающий, до какой степени соправление является решающим в международном плане, обучение. Важность его известна.
Истинное богатство предприятия это не его капитал, не его здания, это квалификация и навыки его работников в освоении технологий. В этой области рейнская модель ушла далеко вперед. Система обучения основана на очень тесном сотрудничестве между предприятиями и наемными работниками.
В течение многих лет обучению придается приоритетное значение среди других национальных задач. Обучение опирается на три основных принципа.
1. Возможность обучения предоставляется наибольшему числу населения. У 20% населения Германии, занимающегося активной профессиональной деятельностью, нет никакого диплома, по сравнению с 41.7% во Франции. Предпочтение
отдается ремесленному обучению, в ФРГ значительно более развитому, чем во Франции. В зарейнском государстве ремеслу обучается 50% молодых людей, которые в 16 лет выходят из школьной системы обязательного обучения, по сравнению с 14% во Франции и Великобритании. Вследствие этого менее 7% шестнадцатилетних не имеют работы или работают, не имея специальности, не получив документа о профессиональном обучении, в то время как во Франции эта категория молодежи составляет 19%, а в Великобритании 44.
Профессиональная подготовка молодежи с выдачей документов, соответствующих французскому свидетельству о прохождении курса специального обучения или диплому техникума, охватывает в Германии 53% молодых людей, занимающихся активной профессиональной деятельностью, по сравнению с 25% во Франции.
2. В целом немецкая система обучения более уравнительная, чем в США (см. гл. 2) и даже во Франции.
Если американская (или французская) элита иногда лучше образованна, чем немецкая, то на промежуточном уровне образование значительно хуже и во многом уступает Германии. Первыми это признали немецкие профсоюзы. Главный из них, DGB, констатирует, что на 100 немцев приходится 15 человек с наиболее высокой квалификацией, но эта категория образованных людей уступает в уровне подготовки соответствующей категории во Франции, в то время как на остальных уровнях подготовка значительно лучше в ФРГ, чем во Франции. Следовательно, именно на образовании промежуточного уровня Германия строит фундамент своего промышленного динамизма и конкурентоспособности, (см. Доклад 1990 г., направленный в министерство промышленности Аленом Бюкайа и Берольдом Коста де Берегаром).
Как в англосаксонских странах, так и во Франции профессиональная подготовка хорошо налажена только в качестве спорта для элиты; в рейнских странах это массовый спорт.
3. Профессиональная подготовка щедро финансируется предприятиями и федеральными дотациями. Что касается самого содержания профессиональной подготовки, то здесь акцент делается на приобретении навыков поведения: точности, пунктуальности, надежности. В Германии профессиональная подготовка настоящий путь к продвижению, самый нормальный путь к профессиональному успеху.
9 учеников из 10 получают по окончании обучения соответствующее свидетельство, а 15% продолжают учебу. Профессионализм здесь ценится выше, чем во Франции. В недавнем исследовании по ФРГ мы читаем: Как правило, руководителем становятся после сорока лет с учетом проявленной эффективности в работе, а не согласно диплому. Кроме того, существует очень тесная связь между предприятиями и университетами.
Почти все предметы преподают крупные руководители предприятий. (Michel Gode. Futurities, апрель 1989).
Связь между профессиональной подготовкой и верностью предприятию одно из основных полей битвы между обеими моделями капитализма. Здесь участвуют все предприятия, заинтересованы все наемные работники.
Вопрос сводится к следующему.
Согласно англосаксонской модели, в целях достижения максимальной конкурентоспособности предприятия нужно максимизировать конкурентоспособность каждого сотрудника. Следовательно, нужно везде и всюду набирать лучших и, чтобы их не потерять, платить им по их рыночной ценности.
Зарплата в основном индивидуальна и ненадежна, как и сама должность.
В рейнско-японской концепции считают, что главное заключается не в этом. Предприятие не имеет права обращаться со служащими как с простым фактором производства, который оно покупает и продает на рынке подобно сырью. Наоборот, предприятие имеет некоторые обязательства по отношению к работнику, обеспечивая ему безопасность, надежность работы и профессиональное обучение, которое стоит дорого.
Следовательно, прежде чем платить каждому по его рыночной ценности, предприятие должно подготовить ему путь к карьере, выровнять слишком крутые кривые, помочь избегнуть разрушительного соперничества.

Упорядоченный либерализм

В ФРГ, несомненно, глубоко укоренилось убеждение в правильности либеральной экономики и недоверие по отношению к государству, возможно, даже глубже, чем в США. Эконо-иический дирижизм официально воспринимается как историческое наследие авторитарных режимов, а именно нацизма. Со времени денежной реформы Людвига Эрхарда 1948 г. ФРГ решительно отрицала систему управляемой экономики и приняла специфическую версию капиталистической либеральной экономики социально-рыночное хозяйство (Sozialmarktwirt-tchaft).
Это является основой мировоззрения (Weltanschauung), которое отстаивает Фрейбургская школа. Согласно учению этой школы, социально-рыночная экономика характеризуется двумя основными принципами:
динамизм экономики должен опираться на рынок, которому нужно обеспечить наибольшую свободу функционирования; объектами рынка в первую очередь являются цены и зарплаты;
один только рынок не может управлять социальной жизнью в целом. Его нужно сбалансировать a priori установленными социальными требованиями, гарантом которых является государство.
Германское государство определяется, таким образом, как социальное государство.
Социально-рыночная экономика это сложное целое: движение к государству благосостояния (welfare state) делает из социального государства хранителя социальной защиты и свободного сотрудничества социальных партнеров;
социал-демократическое движение (вышедшее из Веймарской республики) выработало концепцию участия наемных работников в жизни предприятия и учреждения. На этой основе в первые десять лет немецкой реконструкции непрерывно развивается законодательство о соправлении, и оно еще сегодня является предметом живейших дебатов в ФРГ.
основной закон 1949 г. сделал из монетарного управления независимый столп стабильности (еще один способ определения антикризисной политики). Современное положение Бундесбанка является самой яркой иллюстрацией этого;
автономный центральный банк находится во взаимодействии с сетью коммерческих банков, направляя их деятельность на финансирование предприятий; политика немецкой монетарной стабильности не была бы столь эффективной, если бы коммерческие банки не были также вовлечены в долгосрочное финансирование промышленности;
вмешательство государства (интервенционизм, дирижизм) осуждается в той мере, в какой оно разрушает конкуренцию. Центральная идея заключается именно в этом, в равенстве условий конкуренции.
В течение тридцати с лишним лет, что я занимаюсь немецкой экономикой и работаю с немцами, я не перестаю удивляться тому, как трудно объяснить за границей, что германская экономическая система по-настоящему либеральна. Разумеется, никто не спорит, что в течение полувека вся германская экономика была основана на свободном торговом обмене.
Единственно обоснованная критика касается вопросов нормализации. Германская промышленность в течение более века вырабатывала профессиональные нормы, к которым она тем более привязана, что, с одной стороны, эти нормы предъявляют очень высокие требования к качеству, а с другой они приняты импортерами германской продукции, т. е. мировой клиентурой.
Если не считать этого пункта, доктрина социального рыночного хозяйства полагает, что государство имеет право вмешиваться в экономическую или социальную жизнь только по двум причинам, при наличии которых государство не только имеет право, но и должно вмешаться.
Первая причина заключается в необходимости уравнивать условия конкуренции; отсюда возникает важная роль Федерального управления картелей, которое следит за тем, чтобы не допустить сговоров и злоупотреблений доминирующим положением. В то же время для обеспечения равных условий конкуренции нужно, чтобы малые и средние предприятия были защищены от избытка власти крупных: с этой целью были созданы льготные условия кредитования и налогообложения (нечто похожее можно наблюдать в США в деятельности Small Business Administration).
Кроме того, для обеспечения равных условий конкуренции между различными регионами страны необходимо заботиться о благоустройстве территории; в особенности следует развивать инфраструктуры в наименее благоустроенных регионах; в этом отношении германский опыт является примером для подражания. Наконец, когда другие страны под видом военного бюджета финансируют исследовательские расходы из общественных фондов, то вполне нормально, что Федеральная республика делает то же самое.
Вторая причина для вмешательства государства имеет социальный характер. Этим объясняются дотации верфям и шахтам, поскольку необходимо гуманизировать ритм адаптаций.
Именно эта философия с большим успехом преобладала в Европейском сообществе угля и стали, на которое была возложена задача преобразовать большую часть горной и металлургической промышленности Европы. В то же время германская доктрина считает необходимым активное участие представителей трудящихся прежде всего в публичном управлении предприятиями, и даже в экономическом и финансовом управлении.
Все более тесное участие Германии в общей сельскохозяйственной политике Европейского экономического сообщества представляет в некотором роде синтез этих различных мотивов государственного вмешательства: равенство в конкуренции, забота о социальном развитии и благоустройстве территории. Кроме того, с недавнего времени германское сельское хозяйство играет все более положительную роль благодаря дотациям, которые оно получает из Брюсселя для улучшения окружающей среды и охраны сельских пейзажей.
И, наконец, ясно, что в отношении акционеров предприятий Германия остается страной с ярко выраженными протекционистскими тенденциями.
В заключение подчеркнем, что все это иногда называют упорядоченным либерализмом. Понятно, что такой либерализм не мешает государству выполнять свойственные ему функции. Вследствие этого доля государственных расходов в валовом внутреннем продукте Германии (47-48%) почти столь же высока, как и во Франции (51%), и значительно выше, чем в Японии (33%). В Германии, как и во Франции, общественные трансферты предприятиям составляют около 2% валового внутреннего продукта. Правда, общественные власти ФРГ, государства федерального, сильно децентрализованы, что принуждает их к поискам диалога и консенсуса.
Существует мнение, что федеральный либерализм служит ширмой для интервенционизма федеральных Земель. Это не совсем верно. Как в Швейцарии центральная власть начинается в кантонах, так в Германии центральная власть начинается в Землях, а города сохраняют старую традицию независимости и управляются соответствующими органами власти.
Таким образом, компетенция каждого строго установлена, как об этом свидетельствует распределение бюджетных средств. Бюджет государства составляет 280 миллиардов DM, бюджет Земель 270, а бюджеты муниципалитетов 180 миллиардов DM.
Государство берет на себя общее административное обслуживание, субсидирование социальных бюджетов и нужд обороны. Земли ответственны за образование и общественную безопасность. Коммуны финансируют социальную помощь, спортивные и культурные инфраструктуры, и т. д.
Это разделение функций требует постоянной концентрации и перераспределения финансовых средств. Ресурсы Земель подвергаются выравниванию, чтобы ни в одной из них доход на жителя не был ниже общей средней величины более чем на 5%. Только 5%! А во французских регионах соответствующее расхождение составляет порядка 20-40%! В Соединенных Штатах расхождение между самым богатым и самым бедным штатом составляет более 50%.
Здесь мы снова видим весьма поучительный пример германского опыта, который мне всегда было трудно разъяснить французам. Большинство французов по-прежнему считает, что, будучи централизованным государством, где роль местных коллективов, несмотря на закон о децентрализации Деффера, остается менее значительной по отношению к роли центрального государства, Франция является страной наибольшего равенства при распределении богатств как в географическом, так и социальном плане.
В действительности все доказывает обратное. Германия замечательный пример общественной солидарности в вопросе благоустройства территории под застройки и прочие нужды. Действия различных общественных организаций строго спланированы и скоординированы. На основании заключенных контрактов создается общий проект.
Все эти примеры показывают, до какой степени политические деятели ФРГ освоили механизмы согласия.
Они применяют эти методы во всех или почти во всех областях. В область выплат зарплат государство не вмешивается прямо, но побуждает социальных партнеров уважать некоторые нормы или не нарушать важных экономических и монетарных равновесий. В области здравоохранения, например, Хельмут Шмидт убедил профсоюзное руководство и кассы страхования по болезни договориться о сокращении расходов на здравоохранение.
Здесь дела обстоят далеко не так, как во Франции, где общественный сектор долго играл руководящую роль в проведении политики денежных вознаграждений.

Сильные и ответственные профсоюзы

Но эта модель постоянной концентрации всех действий и средств и это согласие были бы невозможны без активного присутствия сильных, широко представленных и ответственных профсоюзов. Германские профсоюзы именно такими и являются.
В то время как повсюду в Европе наблюдается заметное охлаждение к профсоюзным организациям, германские профсоюзы после небольшого отступления в начале восьмидесятых снова увеличили число своих членов. Показатель охвата профсоюзами активного населения один из самых высоких в мире, в настоящее время он снова достиг уровня шестидесятых годов, т. е. около 42% по сравнению с 10% во Франции.
Таким образом, зарейнские профсоюзы объединяют более 9 миллионов работающих, из которых 7.7 миллиона относятся к крупному немецкому профсоюзу Deutscher Gewerkschaftsbund (DGB). Их финансовое могущество соответствует их репрезентативности, тем более что их взносы относительно высоки (2% зарплаты). Широкий охват профсоюзами работающего населения и связанные с этим финансовые возможности позволяют им осуществлять такую деятельность, которой завидуют большинство профсоюзов мира: более 3 000 постоянных представителей в федеральных службах, имущество, которое остается значительным несмотря на трудности, переживаемые их страховой компанией Volkfursorge, их банк (BFG) и их компания, занимающаяся операциями с недвижимостью.
Их главное достояние забастовочные кассы, которые позволяют, в случае необходимости, выплачивать бастующим членам профсоюзов или жертвам массовых увольнений до 60% их зарплаты. Очень действенный инструмент убеждения для руководства предприятий.
Германские профсоюзы смогли также установить процедуры выбора и подготовки их избранников для участия в представительных органах. Они располагают центрами экономических и социальных исследований, что позволяет им следить за обстановкой в обществе.
Уровень подготовки постоянных профсоюзных деятелей очень высок. Они могут в ходе переговоров представить логичную и хорошо аргументированную развернутую программу действий на средний срок. Кроме того, они располагают дополнительными средствами вмешательства и оказания давления благодаря присутствию представителей профсоюзов в парламенте.
Многие депутаты, играющие заметную роль в парламенте, вышли из профсоюзов. Считается, что в среднем 40% депутатов от христиан-демократов относятся к какому-нибудь профсоюзу.
Взаимопроникновение профсоюзного и политического миров несомненно благоприятствует согласию и мягкому улаживанию споров.
Могущество профсоюзов часто служит выбравшему его коллективу (см. приведенную выше работу Берольда Коста де Борегара и Алена Бюкайа). Немецкие профсоюзы в экономическом плане более ответственны, чем соответствующие организации за границей.
Они в большой степени управляют системой образования; они участвуют в обсуждении проблем непрерывного обучения и содержания этого обучения; на них возложено управление центрами квалификации безработных; они таким образом способствуют переподготовке 150 000 человек в год. И потом, как известно, их позиции остаются чаще всего умеренными и разумными.
Насущные интересы развития экономики непременно учитываются. Благоприятное отношение к согласию окупается, поскольку зарплаты в ФРГ высоки.
Постоянная забота о том, чтобы не нарушать равновесия, не способствовать инфляции, которой столь опасаются в Германии, ясно проявились в социальном диалоге за Рейном.
Основные черты этого диалога.
1. Переговоры происходят регулярно, каждые 3-4 года. Последняя большая волна переговоров о заработных платах относится к 1986-1987 гг.
2. Во время действия соглашения профсоюзы обязуются не оспаривать положений этого соглашения посредством конфликтов. Вследствие этого в Германии самые низкие во всем западном мире потери рабочих дней из-за забастовок. (В 1988 число рабочих дней, потерянных из-за забастовок, составило 28 000 по сравнению с 568 000 во Франции, 1 920 000 в Великобритании, 5 644 000 в Италии и 12 215 000 в США)

Второй урок Германии

Да здравствуют международные компания!
Существует, однако, исключение из новой тенденции, согласно которой побеждает менее эффективная система. Оно касается сути рабЬтБГ международных компаний. Парадоксально, но это так. Что может быть более американским, чем American Express, Coca-Cola, Citicorp, Colgate, Ford, IBM или McDonald's? Уже a priori они являются воплощением американской модели.
Но если присмотреться поближе, то окажется, что это нечто совершенно другое: крупные международные американские компании he типичны для неоамериканской модели по двум основным пунктам.
С одной стороны, эти предприятия развивались в основном путем внутреннего роста по промышленному проекту, обусловленному технологическими или коммерческими новшествами. Они имеют долгосрочное значение.
Это они изобрели планирование предприятия; изобретение оказалось настолько успешным, что планирование предприятий было включено в программу бизнес-школ.
С другой стороны, чтобы иметь возможность развиваться на всех континентах, эти предприятия вынуждены набирать персонал во многих странах, обеспечивать его подготовку в соответствии с культурой предприятия и единой концепцией организации сбыта. И это делается не время от времени.
Учитывая это, международные компании вынуждены строить в основном свою политику человеческих взаимоотношений вне рынка труда, предоставлять своему персоналу возможность непрерывного обучения и обеспечивать ему настоящую карьеру. По этим двум характеристикам крупные американские международные компании напоминают скорее рейн-скую, чем неоамериканскую модель.
Рассмотрим теперь крупные международные компании европейского происхождения: ABB, Bayer, Nestle, L’Oreal, Schlilmberger, Shell. Они еще более, чем американские международные компании, характеризуются вышеуказанными чертами.
В этом отношении Shell заслуживает особого упоминания по трем причинам. Во-первых, она могла бы считаться инвалидом от рождения, так как на 40-60% представляла английские и голландские интересы; финансовое квазиравновесие этого типа обычно рассматривается как фактор несостоятельности. Однако компания вырвалась в первый ряд мировых получателей прибылей, причем в большой степени благодаря своему превосходному экономическому предвидению; экономисты Shell9 пожалуй, единственные в мире смогли за несколько лет вперед предвидеть нефтяной шок и убедить руководство построить свою стратегию на основе этого предвидения.
Имея европейское происхождение, Shell всегда придерживалась особенно требовательного этического кодек-саг принимаемого ее персоналом.
Все другие упомянутые компании имеют по крайней мере две общие черты, открывающие на будущее перспективы синтеза оптимизации черт обеих моделей капитализма.
Во-первых, все эти компании, какими бы старинными и мощными они ни были, избегают общего биологического закона любого организма: чем толще, тем старее. Иными словами, с ростом организаций возникает опасность отяжелеть от бюрократического паразитизма полновесных штабов и от отсутствия стимула у служащих толстых богатых бочек.
Почему крупные международные компании составляют исключение из этого закона? Во-первых, потому, что, котируясь на бирже, они, несмотря на свое могущество, зависят от финансового рынка, этого безжалостного тренера чемпионов, этого несравненного хранителя олимпийской формы.
Более того, чем они могущественней, чем лучше они развиваются, тем больше растет их нужда в капиталовложениях, а следовательно, и необходимость обращаться на биржу для увеличения капитала; это предполагает, что их акционеры вполне счастливы.
Во-вторых, хотя крупные международные фирмы и зависят от финансового рынка, они не поддаются его капризам; их капитал всегда широко распределен. Ни один акционер не владеет долей, которая давала бы ему особую власть. Финансовая мощь этих крупных компаний такова, что она защищает их от любого набега извне, от всякого недружественного открытого предложения о покупке контрольного пакета акций.
В принципе это продолжается до тех пор, пока поддерживается их рентабельность и увеличиваются распределяемые дивиденды.
Ежедневно подстегиваемые нормальными требованиями рынка, но не страшащиеся его произвольных колебаний, они могут и должны посвятить все силы развитию на длительный срок своей собственной промышленной и межконтинентальной стратегии; это общее дело всех выбранных ими предприятий, стоимость которых они повышают и федерализуют понемногу по всему миру. Настоящего международного развития эти компании смогут достичь лишь в той мере, в какой они смогут соединить в себе множество культур.
В то время как рейнская модель имеет тенденцию к недооценке тонизирующей ценности финансового рынка, европейские международные компании отдают ей должное, что и проявляется в их собственном успехе. Международные компании разных видов, будь они американского или европейского происхождения, своего рода оптимальный синтез, позволяющий одновременно преодолевать риски протекционизма, имеющего место в рейнской модели, и опасности пагубных финансовых наклонностей неоамериканского капитализма.

10. Второй урок Германии

Вспомним о первом уроке Германии, этом парадоксальном примере альянса эффективности и солидарности, характеризующем социальную рыночную экономику (см. гл. 5 и 6). Однако, приходится это признать, урок не был понят, его даже не преподавали.
Наоборот, к концу восьмидесятых Германия подвергалась все более резкой критике за свою конъюнктурную политику, которая затушевывает достоинства ее экономической модели: за деревьями не видно леса.
Эта волна критики была сметена в 1990 г. триумфальным объединением, осуществленным канцлером Гельмутом Колем. Быть может, никогда в истории экономика не бросала столь мощного вызова политической и социальной солидарности.
Осмелившись принять этот вызов, Германия рейнской модели начала необычайный образцовый эксперимент в европейском и даже мировом масштабе.
Козел отпущения евросклероза
В течение восьмидесятых годов, в сияющую рейгано-тэтчер-скую эпоху, немецкая модель не делала больших сборов. Существовала тенденция видеть в ней старую механику без большого будущего, традиционализм и зябкость которой наносят ущерб европейским партнерам ФРГ.
Говоря более конкретно, ей были адресованы упреки двух типов.
1. Ее считали ответственной за вялость, которой страдала европейская экономика, за знаменитый евросклероз. Со времени первого нефтяного шока 1974 г. Европе не удавалось вновь достичь такого же темпа роста, как в годы славного тридцатилетия после 1945 г. Действительно, показатель роста европейских экономик снизился приблизительно вдвое. Американцы и японцы не испытывали подобного разрыва. Их экономики продолжали расти, правда, несколько замедленными, но, тем не менее, сопоставимыми с предыдущими годами темпами.
За исключением лет, последовавших непосредственно за двумя нефтяными шоками, темп роста рабочих мест оставался удовлетворительным, а в США он даже блистательно возрос.
В Европе, которая казалась обреченной на стагнацию, физический евросклероз принимал психосоматический облик, что в те времена обычно обозначалось словом европессимизм.
Такова неизбежная судьба стареющих наций: избыточный вес и парализующие принудительные меры социальной защиты, отсутствие динамизма трудящихся и динамизма верхов. Все эти объяснения общего характера были сформулированы наряду с предъявлением особого обвинения Германии.
Германию охотно упрекали в том, что она больше не играет роли экономического локомотива внутри Экономического Сообщества. Говорили, что немцам безразлична судьба соседей, что они довольствуются показателями роста порядка 2% в год, достаточными для обеспечения собственного процветания.
Прежде всего, Германия была поставлена в условия демографического упадка, делающего менее необходимым поддержание роста экономики. Пропорция пожилых людей старше 65 лет была в Германии, как и в Швеции, самой высокой в западном мире. Демографические прогнозы показали, что она превысит 25% к 2030 году. Подобная ситуация означает, что потребуется создавать меньше рабочих мест, строить меньше объектов инфраструктуры (яслей, школ, университетов, жилья), удовлетворять меньше новых потребностей.
Зачем в этих условиях стремиться к поддержанию высоких темпов роста?
Во Франции в это время нужно было удовлетворять нужды поколения бэби-бума. Нужно было добиться дополнительного роста экономики, позволяющего создать новые рабочие места, финансировать необходимое оснащение, одним словом, обеспечить молодым, выросшим со времен бэби-бума, всем тем, кто участвовал в событиях мая 1968 г., доступ в общество потребления.
Наконец-то твердая валюта!
Экономический спад, явившийся следствием демографического застоя, некоторым образом осложнялся традиционной финансовой ортодоксальностью. Немцы унаследовали священный ужас перед инфляцией (источником всех их довоенных
несчастий), которой частично объясняется приход к власти нацистов. Основополагающая хартия Бундесбанка, вытекающая из денежной реформы 1948 г., возлагает на финансовые органы обязанность обеспечить стабильность марки.
К тому же за Рейном еще не забыли неудачи конца семидесятых годов. Тогда немцы уступили требованиям своих западных партнеров, побуждающих их выступить в роли локомотива.
В результате они потерпели неудачу.
И наконец, Германия намеревалась сохранить твердую валюту, чтобы воспользоваться преимуществами добродетельного круга, который я описывал в гл. 6. Такая политика требует отдать на короткий срок приоритет финансовым равновесиям, с тем чтобы укрепить экономику в среднесрочном периоде. Прежде всего нужно было укрепить немецкую марку, ограничить бюджетный дефицит и поднять при необходимости процентные ставки.
Это была драконовская дисциплина, но немцы извлекали из нее прибыль.
Тогда Германию обвиняли тогда в том, что она проводила политику твердой валюты вследствие своей демографической слабости. Престарелым остаткам кейнсианства, продолжавшим существовать на континенте и прятавшимся в Соединенном Королевстве за ложными добродетелями тэтчеровских монетаристов, еще удавалось убедить людей, что экономический динамизм требует некоторого валютного послабления. Такого рода критика была особенно острой со стороны европейских партнеров, находившихся в тисках безработицы и демографического роста, требующего создания новых рабочих мест. Действительно, через европейскую валютную систему строгость немецкой валютной политики распространилась на ЕЭС.
В системе фиксированного денежного курса, где существует полная свобода циркуляции капиталов, денежная политика не может быть независимой. Ни одна страна в этих условиях не сможет длительное время отходить от общей тенденции в области процентных ставок.
Если какая-либо страна в одностороннем порядке снизит свои процентные ставки, то капиталы перекочуют в более выгодные места и, следовательно, ее валюта снизится по отношению к другим. Валютная политика самой могущественной страны, владеющей ведущей валютой, сказывается на других странах членах европейской валютной системы.
Посредством изменения процентной ставки немецкая ортодоксальность сказывалась, таким образом, на соседях.
В те времена некоторые партнеры Германии клеймили ее за непримиримость, ставили ей в упрек накопление торговых избытков и использование валютного могущества, чтобы диктовать им свои законы.
Но критика смягчалась по мере того, как эти страны, традиционно инфляционистские, учитывали, какого развития сможет достичь их экономика благодаря дисциплине европейской валютной системы. Прогресс в экономике был особенно поразителен в латинских странах, управляемых социалистами: во Франции, Италии, Испании, Португалии. Среди социалистов англосаксонская пресса часто называла французского министра экономики и финансов Пьера Береговуа, считая его человеком символом твердого франка.
Наконец!
2. Второй упрек, адресованный Германии, касался самой немецкой модели капитализма. Суровой критике подвергалась неподвижность промышленных и финансовых структур, особенно со стороны тех, кого заворожила неоамериканская модель, с ее лихорадкой поглощения предприятий и биржевыми потрясениями, с ее мечтами, направленными по всем азимутам, и перестройками с помощью топора.
На их взгляд, немецкая модель больше не выдерживала сравнения. Ее финансовый рынок был узок и вял; ее промышленные объединения были пленниками слишком боязливо закрытого капитала.
Что касается социально-рыночной экономики, ответственной за подобную неподвижность, то ее считали анахронизмом. Некоторые критики доходили до предсказания неизбежного отставания немецкой экономики и ослабления зарейнских предприятий.
Я храню жгучее воспоминание, связанное с распространением этого мнения. Я стал президентом Центра перспективных исследований и международной информации в Париже (СЕРП), который благодаря замечательному составу и ряду выдающихся директоров часто рассматривали, в том числе и в США, как один из лучших институтов этой категории.
Итак, в октябре 1981 г. научный журнал СЕРП опубликовал статью, заголовок которой сегодня вызывает улыбку: Деиндустриализация в центре немецкой модели.
В целом немцы были представлены как рантье, сидящие на своих излишках и озабоченные только проблемами эгоистического использования своих богатств. Потребление на душу населения в 1985 г. было самое высокое в Европе: 8000 долларов в год. Размеры сбережений, в отличие от того, что наблюдалось повсюду, имели тенденцию к росту.
Торговый баланс шел от рекорда к рекорду, и в 1988 г. был зарегистрирован торговый избыток в 130 миллиардов марок.
И эта блаженствующая от успеха и комфорта Германия приняла воссоединение, как электрошок.
Электрошок воссоединения
Никто не мог себе представить, что ФРГ так быстро и энергично среагирует на двойной вызов, политический и экономический, падение Берлинской стены. Чтобы измерить масштабы этого вызова, следует вспомнить, какое беспокойство и сколько вопросов вызвала проблема воссоединения.
Сначала страной овладело патриотическое чувство, но, когда прошел первый момент, многие западные немцы стали опасаться, как бы восточный кузен не обошелся им слишком дорого и не явился в конечном счете угрозой их образу жизни. Что станет с системой социальной защиты, столь же щедрой,
1 сколь и эффективной? Уже стала нарастать реакция недоверия по отношению к 700 000 беженцам, прибывшим за несколько недель с востока.
Опасались также и политических последствий этого объединения. Много колебаний вызывала политическая структура будущей Германии. Воссоединение, которого желал Гельмут 1 Коль, могло обернуться против его собственной партии.
Де-мохристиане были далеко не уверены, что останутся у власти в воссоединенной Германии, так как все прогнозы предсказывали, что от этой операции выиграют прежде всего социал-демократы. Летом 1990 г. даже был момент, когда идея объединения была более популярна во Франции, чем в ФРГ!
Международное сообщество также испытывало сильную неуверенность и беспокойство. Немцы полностью отдавали себе отчет в том, какую глубокую тревогу могла вызвать у их европейских партнеров перспектива Сообщества, где будет доминировать зарейнский гигант со своими восемьюдесятью миллионами жителей.
Действительно, все послевоенное европейское равновесие основывалось на ялтинском разделе и на разделении Германии побежденной державы. Существование двух немецких государств гарантировало status quo, вытекающее из военного противостояния блоков. В области ядерной техники непомерные стратегические арсеналы двух великих держав, знаменитый паритет, реальный или предполагаемый, обеспечивал равновесие, основанное на страхе. И на европейской территории ракеты средней дальности (с одной стороны Першинги, с другой SS20) углубляли доктрину противостояния на самой земле древней Европы. Европейцы могли уничтожить самих себя со своей же собственной территории.
В области обычных вооружений войска НАТО и войска Варшавского пакта были обучены и снаряжены для войны в центре Европы. Оба лагеря выстроили линии солдат, бронетехники, самолетов и артиллерийских припасов в количествах, достаточных, чтобы создать угрозу титанического удара, которая уже сама по себе являлась достаточным аргументом в пользу мира.
Возможный конфликт беспокоил в первую очередь немцев, во-первых, потому, что он неизбежно развернулся бы на их территории; во-вторых, потому, что обе немецкие армии (ФРГ и ГДР) были на передовой линии. Отсюда выросло мощное пацифистское движение в ФРГ и развился национал-пацифизм , который как бы служил противовесом экономическому эгоизму, о котором я упоминал выше.
Существовал риск, что в результате воссоединения равновесие будет нарушено. Люди спрашивали себя с некоторым беспокойством, что станет с блоками, военной стратегией, армией и арсеналами. Одним словом, воссоединение воспринималось как нечто тревожное и даже угрожающее. Что касается позиции новой воссоединенной Германии, то она тоже вызывала беспокойство. В какую сторону она повернется?
Не прикована ли она к Западу своим капиталистическим режимом и одновременно не привязана ли неопреодолимо к Востоку через Ostpolitik (восточная политика), сформированную Вилли Брандтом в начале семидесятых?
Не менее острыми были опасения партнеров Германии в области экономики. Воспоминание о Великой Германии посеяло тревогу в Брюсселе, и каждая европейская страна реагировала по-своему. Англичане укрепили связи с американскими кузенами и мечтали о новом сердечном согласии.
Французы вспоминали о прежней франко-русской политике с целью заключения альянса и укрепления тыла.
Действительно, казалось, что на пути воссоединения вставало много экономических препятствий. Предусмотренная стоимость этого воссоединения, подсчитанная Г. Зибертом, составляла порядка 600-1 200 миллиардов марок.
Сумма казалась огромной даже для такой страны, как ФРГ. Но могли объявиться еще и макроэкономические последствия, которых можно было опасаться на полном основании. Финансирование воссоединения потребовало бы массового обращения к финансовым рынкам, что в контексте, отмеченном снижением суммы сбережений и увеличением нужды в капиталах, могло бы вызвать новые осложнения в области политики изменения процентных ставок.
Эта гигантская пункция, произведенная на рынках немцами, могла вызвать уменьшение капиталовложений в другие менее престижные страны и менее надежные места.
В то же время перегрев немецкой экономики, вызванный ростом требований, исходящих от граждан бывшей ГДР, мог привести к росту инфляции. В мировой экономике всегда существуют инфляционистские напряжения. Головокружительные дефициты Америки, объем ликвидных средств в обращении и высокий коэффициент использования производственных мощностей тому виной.
Я убежден, что с середины восьмидесятых годов экономика развитых стран не рискует больше впасть в состояние инфляции на длительный период. Инфляция не должна превысить 10%, поскольку распространение ее воздействия в эпоху всеобщей информатизации рынков в реальном времени было бы губительно для конкурентоспособности предприятий.
Исходя из этого были бы немедленно приняты соответствующие меры. Но многие из тех, кто не разделяет подобного прогноза, видели в воссоединении вспышку, способную взвинтить цены подобно тому, как искра воспламеняет бочку с порохом.
И наконец, было неясно, как будет устранено колоссальное неравенство, существующее между ГДР и ФРГ в социальном плане. В ГДР зарплаты без учета налогов на душу населения были втрое меньше, чем в ФРГ. Не было ли подобное расхождение взрывоопасно само по себе?
Тем более что структура цен была совершенно разной в обеих частях Германии. Некоторые розничные цены (например, на хлеб, картофель, жилье и транспорт) в ГДР были в пять раз ниже, чем в ФРГ. И наоборот, цены на товары длительного пользования были в несколько раз выше.
Следовательно, восточным немцам было бы трудно, как и раньше, удовлетворить свои основные потребности, и радости общества потребления были бы им недоступны. Все это было и остается чревато опасностями. Возникли другие, не поддающиеся арифметическим выкладкам, трудности, которые никто и не думал преуменьшать, трудности, вытекающие из культурных различий между двумя Германиями. Разные исследования и опросы, осуществленные в конце 1990 г., показывали, что сорок лет раздельной жизни выковали разные менталитеты, восприятия, образы жизни.
Например, только 7% взрослого населения ФРГ называло себя атеистами, а в бывшей ГДР число атеистов составило ?в%. Некоторые условия и концепции, применяемые на Западе, с трудом воспринимались на Востоке.
С этим столкнулись рекламные агентства.
Все эти вместе взятые проблемы составляют невероятно трудную задачу, которую предстоит решить Германии. Мало нашлось бы стран, которые осмелились бы взять на себя решение такой задачи. Многие предпочли бы постепенное, поэтапное решение проблем. Многие почувствовали бы себя парализованными опасением вызвать слишком бурное волнение и замешательство. Риск увязнуть в проблеме был еще выше от того, что все воссоединение зависело от его принятия СССР.
Следовательно, нужно было спешить, чтобы сделать его необратимым прежде, чем в Москве произойдет какая-нибудь, всегда возможная, перемена, ведущая к замораживанию отношений. Трудности, с которыми столкнулись сторонники Михаила Горбачева в конце 1990 г., показали, что эти опасения не были необоснованными.
Немцы были правы, действуя быстро...
Доблесть Гельмута Коля
Это было свободным решением канцлера Коля, который пошел против всех. Решительная и смелая политика Коля позволила немецкому правительству преодолеть все преграды.
Первое препятствие, международное, было устранено немедленно. Объединенная Германия тотчас же сообщила, что она останется вся в целом членом НАТО, при этом советские власти не смогли оказать этому выбору даже символического сопротивления. Гельмут Коль сразу же добился, чтобы дивизии Советской Армии, размещенные в бывшей ГДР, составили программу выхода из страны в соответствии с точно указанными датами. Это обошлось Германии в 12 миллиардов марок, но это не слишком высокая цена за подобное военное освобождение.
В итоге марка победила танки и пушки.
Что касается всякого рода сомнений в Европе, то они были развеяны в рекордное время. Партнеры ФРГ были потрясены молниеносной быстротой движения, которого они не могли сдержать и истинным организатором которого был Бонн.
Немецкая дипломатия постаралась рассеять опасения, в частности со стороны Франции, торжественно подтвердив свою принадлежность к Сообществу. Постоянная тревога по поводу возвращения Великой Германии, которая заставила пролить столько чернил и слюны, быстро улеглась.
Внутри страны противники Гельмута Коля, связывающие свои надежды на избрание с воссоединением, остались при своих интересах. Они потерпели жестокое политическое поражение во время первых выборов, организованных в бывшей ГДР, теряя в то же время позиции на Западе.
Христианско-либеральная коалиция получила значительный перевес в двух турах выборов, обеспечив партиям, находящимся у власти, убедительное большинство.
К доблести Гельмута Коля добавилась беспримерная солидарность властей ФРГ. Нагрузка на общественные финансы (федеральный бюджет, бюджеты Земель и организаций социальной защиты) действительно была слишком тяжела. По самым умеренным подсчетам расходы этих организаций составят 120 миллиардов марок в год в течение пяти лет, что в сумме составит 600 миллиардов марок. Часть этой суммы будет покрыта Фондом за немецкое единство, обладающим суммой в 150 миллиардов марок. Эта сумма приблизительно равна внешним ежегодным инвестициям ФРГ.
Приведем другое сравнение: эта сумма составляет немного меньше половины всех сбережений населения. Следовательно, от налогоплательщиков и плательщиков взносов требовались значительные усилия, не считая возможных займов, последствия которых могли бы быть опасными (увеличение долга, который мог бы достичь 100 миллиардов марок в год, повышение процентных ставок, откачивание международных капиталов, и т. д.).





    Экономика: Теории - Концепции

• Экономические концепции
  
• Капитализм
  
• Капитализм в России
  
• Концепция глобализма
  
  
• Основы экономических теорий
  
• Практика и экономические теории