Глобальный конфликт XXI века размышления об истоках и перспективах - В.Л.Иноземцев, Е.С.Кузнецова


Концепция глобализации, увлекшая в последнее десятилетие ХХ в. многих философов, социологов и экономистов, похоже, может принести немало сюрпризов не только ее создателям, но и всему современному обществоведению. Причина тому – весьма специфический характер самого понятия «глобализация» (на немецком – «Globalisierung», на английском – «globalization», на французском – «mondialisation»), которое изначально предполагает апелляцию к процессам, так или иначе охватывающим весь мир, все человеческое общество. Кроме того, глобализация априори позитивна, ибо движение к единству земной цивилизации по определению должно нести благо.

Это рассуждение может показаться чрезмерно абстрактным и не вполне убедительным. Между тем весьма полезно критически оценить и те тенденции, которые, как сегодня считается, лежат в основе глобализации, и те проблемы, которые зачастую рассматриваются в качестве глобальных. О чем же в первую очередь говорят исследователи глобализации? Конечно, о развитии информационного обмена, о многократно возросшей международной экономической активности, о новой роли корпораций, которые иногда оказываются могущественнее отдельных государств, о симптоме «сжатия» мира, когда множество удаленных друг от друга цивилизаций при помощи современных средств коммуникации становятся как бы ближе. Отрицать наличие перечисленных тенденций бессмысленно, однако, и мы хотим это подчеркнуть, не все они глобальны по своим предпосылкам. Не вызывает сомнений лишь то, что данные процессы есть следствие хозяйственного и социального прогресса западного мира, прогресса, отчасти экспортируемого самим западным миром, отчасти копируемого в других странах.

О каких же проблемах принято говорить как о глобальных? В первую очередь это разрушение окружающей среды, демографический взрыв, распространение бедности и нищеты, рост национализма и религиозного фанатизма, упадок культуры и т.д. Названные процессы отнюдь не глобальны по своим последствиям. Катастрофическое запустение земель и смертоносные эпидемии, быстрый рост населения и одновременно его обнищание, межконфессиональная и межэтническая вражда – все это в основном наблюдается на мировой периферии. Так могут ли тенденции, порожденные в одной части мира, и проблемы, концентрирующиеся в другой его части, быть объединены общим понятием «глобализация»?

Как нам представляется, все это свидетельствует не о возникновении «единого мира», а о нарастающем цивилизационном противостоянии, в котором отчетливо оформились два полюса. Есть соблазн назвать их полюсами богатства и бедности, но данный подход столь же далеко уводит от истины, как и термин «глобализация». Поддерживая бедных и осуждая богатых, мы выступаем не только против той (довольно условной) несправедливости, которая сделала бедных бедными, но и против очевидных достижений в экономике и производстве, приведших к обогащению богатых. И сегодня следует задуматься не о том, какая исходящая из развитых стран опасность нависла над мировой периферией, а скорее о том, какую опасность представляет сама эта периферия для развитого мира. Мы заявляем, что современный мир не является глобализирующимся, а единственная проблема, имеющая глобальный характер, – взаимодействие между «первым» миром и всеми другими, т.е. между демократической постиндустриальной цивилизацией и традиционными социальными системами, где еще не сложилось подлинно гражданское общество.

В начале ХХI в, когда распространение демократии и экономический рост кажутся неудержимым, а военная мощь западного мира – беспрецедентной, легко поверить в беспредельноe доминирование постиндустриальных регионов над остальным человечеством. Собственно говоря, сегодня это доминирование нельзя счесть иллюзорным -- ведь не была же видéнием великая империя, две тысячи лет назад превратившая Средиземное море в Mare internа. Но эта держава пала уже через три столетия, погибла, не будучи побежденной врагами, но растворившись среди союзников. Нынешний Pax Occidentum не так уж далек от Pax Romana. Цивилизации, расположившейся на берегах нового Mare internа, которым стала северная часть Атлантического океана, угрожают сегодня те же опасности, что и империи цезарей. Не продолжая этих апокалиптических аналогий, перейдем к оценке того, насколько велики внутренние различия между мировым центром и периферией и какой угрозой для человечества они чреваты.



Базовые ценности западного мира



Какое свойство европейской цивилизации радикальным образом отличает ее от других? Даже беглый анализ эволюции различных типов обществ позволяет дать однозначный ответ на этот вопрос: динамизм западного мира. Ни в одном регионе планеты со времени распада родового строя не сменилось столько общественных форм, как в Европе. Нигде трансформации социального порядка не происходили с такой быстротой, нигде многовариантность и темпы общественного прогресса не были столь высокими.

Почему же именно западное общество стало колыбелью современной постиндустриальной цивилизации? Не в последнюю очередь из-за специфики тех условий, в которых шел распад родовой общины и первичное классообразование в Средиземноморье. В Греции, в ряде областей Передней Азии, в береговой части Италии и адриатического бассейна ведение хозяйства не требовало серьезных скоординированных усилий. Именно это обстоятельство «спасло» Европу от деспотичесокй формы правления (в отличие от Востока, где необходимость ирригационного земледелия и отражения нападений кочевых племен требовала мобилизации огромных масс людей), именно благодаря ему у населения выработались те религиозные, ценностные, социальные и политические ориентации, которые через сотни лет в полной мере смогли реализоваться в постиндустриальных странах.

Религии европейцев – при всех различиях между ними – изначально включали в себя сходные элементы. Боги европейцев выступали не как чуждое, враждебное к людям начало; вера в них требовала от человека скорее действий, нежели смирения и пассивности. Они имели человеческий облик и были наделены человеческими эмоциями и страстями. Эти боги спускались на землю, вмешивались в людские дела. Наконец, глубоко верующий человек сам мог возвыситься до божественного уровня. В этом – глубокое отличие европейских религий от восточных, ибо человек оказывался волен решать, следовать ли ему религиозным установлениям или нет; был свободен в отношении религии так же, как в отношении других людей. Иначе говоря, в религиозных верованиях в скрытой форме был заключен ценностный императив европейской культуры – принцип индивидуализма.

На нем базируется вся система европейских ценностей. В разные эпохи в понятие «индивидуализм» вкладывали различный смысл; в настоящей статье, говоря об индивидуализме европейцев, мы имеем в виду приоритет морального достоинства человека по отношению к любым группам или сообществам. Эта свобода – вовсе не безрассудство или каприз; напротив, человек становится индивидом только тогда, когда он способен отделить себя от социума и противопоставить себя ему, когда он осознает свои интересы и добивается их реализации во взаимодействии с другими людьми. Индивид не существует вне общества, а общество не возникает до появления индивида. Мы рассматриваем индивидуализм как принцип любого организованного общества, а социальные системы, основанные на его подавлении, – как переходную форму от родового строя. Индивидуализм неотделим от свободы; возможность свободного противопоставления индивида обществу предполагает и свободное делегирование полномочий социальным институтам. Именно поэтому европейские государства в большинстве своем строились «снизу», тогда как азиатские деспотии – «сверху». В Европе социальное положение человека определялось его статусом члена общества; в Азии – принадлежностью к семье, клану, касте, племени. В Европе превыше всего ценилась свобода, в Азии -- зависимость, подчинение; в Европе важнейшими качествами человека считались мобильность и изменчивость, в Азии – устойчивость и приверженность традициям. Именно индивидуализм в конечном счете определил исторические судьбы западного мира.

Социальные устои европейских обществ строятся на принципе универсализма, в соответствии с которым права и свободы, изначально имманентные каждому индивиду, должны распространяться и на всех остальных, т.е. все члены общества равны. Данная идея, хоть и является производной от индивидуализма, завоевывала признание с гораздо большим трудом – ведь действия индивида нередко направлены как раз на то, чтобы превзойти других. Поэтому утверждение в Европе принципа равенства шло путем, в какой-то мере сходным с эволюцией европейских вероучений. В античности с ее политеизмом отношения внутри общества копировали отношения богов и смертных: было сообщество свободных и равных между собой граждан, у которых имелись и рабы, и слуги. Христианство с его монотеизмом постулировало равенство всех людей перед Богом. Принцип равенства, укрепившийся в сфере духовной, воплотился и в социальных установлениях. Таким образом, расширение сферы действия принципа индивидуализма содействовало укоренению идеи равенства, которая, в свою очередь, послужила основой принципиально нового политического устройства, свойственного именно европейскому миру.

Политическая структура западного типа немыслима без гражданского общества. Определяющую роль в долгом и противоречивом процессе его становления сыграл принцип универсализма: фундамент гражданского общества – не демократия (в отличие от расхожего мнения), а верховенство права, основанное на равенстве каждого перед законом. К представительной демократии оно пришло лишь позднее, когда были найдены адекватные формы реализации принципа индивидуализма. На сегодняшний день гражданское общество предстает наиболее совершенной структурой, опровергающей традиционные взгляды на социальную иерархию. Между тем у него есть особенность, которая может восприниматься как недостаток: оно строится на принципах универсализма и индивидуализма, но не создает эти императивы. Поэтому гражданское общество не может возникнуть там, где отсутствует историческая традиция, сформировавшая соответствующий тип мировоззрения и подготовившая людей к восприятию универсалистских ценностей. Напротив, деспотические системы, базирующиеся на подчинении силе и поддержании неравенства, способны распространяться за пределы регионов, где они появились, ибо их экспансия не требует ничего, кроме наличия отношений власти и подчинения. Для того чтобы общество стало гражданским, недостаточно внедрить извне установки и нормы – у его членов должно выработаться соответствующее мировоззрение, что гораздо сложнее.

Перечислим еще раз те факторы, которые стали залогом успехов западной цивилизации: европейцы (1) считали человека если не равным божеству, то в принципе способным достичь божественного совершенства; (2) признавали, что права человека первичны по сравнению с волей семьи, клана, касты; (3) придерживались принципа равенства всех людей – сначала в рамках определенного сословия, класса, а затем и в обществе в целом; (4) создали политическую систему, воплотившую в себе отмеченные выше принципы.





Иллюзии «глобализации»



Мы убеждены, что, несмотря на все попытки Запада распространить присущие ему формы социальных и политических отношений в планетарном масштабе, в обозримом будущем в странах периферии не появится ничего похожего на западные демократические режимы.

История проникновения западных стран во внешний для них мир отчетливо распадается на два этапа. Первый продолжался с конца XV до начала ХХ в., когда европейцы стремились установить свою власть над другими странами и континентами и использовать их человеческие и природные ресурсы. В результате возникла целостная хозяйственная система, управлявшаяся из единого центра. Для этого этапа характерны: (1) образование европеизированных государств за пределами Старого Света – США, Канады, Австралии и Новой Зеландии; (2) политическое доминирование Европы практически во всех регионах мира (кроме Китая); (3) образование в самой Европе открытых экономик, тесно связанных с мировым рынком; (4) массовая миграция населения из Европы в Америку, Азию и Африку. К началу прошлого столетия мир оказался намного более «глобализированным», чем до или после этого. Затем наступило затишье: на протяжении первой половины ХХ в. Запад был занят решением внутренних проблем (Первая и Вторая мировые войны, Великая депрессия), и глобализационные тенденции проявлялись мало.

Второй этап западной экспансии начался в 1970-е годы и продолжается по сей день. Ему свойственны следующие черты: (1) попытки перенести западные политические системы в незападные страны все чаще оканчиваются неудачей; (2) западный мир вынужден взаимодействовать с формально суверенными государствами; (3) Европа и США все более обособляются в своих хозяйственных трансакциях от остальных регионов; (4) волна миграции устремилась в обратную сторону – из периферии к центру. Примечательно, что во время первого этапа очень мало говорилось об успехе западной модели, хотя ее достижения были вполне реальны; сегодня же постоянно твердят о ее успехах, хотя реальные достижения едва различимы.

Для того чтобы оценить нынешнюю ситуацию и возможные перспективы ее развития, целесообразно рассмотреть два измерения «глобализации» – хозяйственное и социально-политическое.

Экономическая «глобализация». На протяжении последних 30 лет отмечается быстрый рост объемов торговых и финансовых трансакций, международных инвестиций; новые технологии сформировали мировое информационное поле, позволили «приблизить» друг к другу самые отдаленные страны и континенты. В 1950-2000 гг. темпы роста международной торговли в 2,3 раза превосходили темпы роста мирового валового продукта, причем темпы роста объемов иностранных инвестиций превышали последний показатель в 4,9, а темпы роста финансовых трансакций – в 9,6 раза. Несмотря на это, мир стал менее «глобализированным»: если перед Второй мировой войной США направляли в Европу не более 28% инвестиций, распределяя остальные среди других регионов мира, то сегодня туда поступают около 60% американских инвестиций. Почти 60% товарооборота в Европе происходит в пределах Евросоюза, тогда как на страны Африки приходится не более 2% – в пять раз меньше, чем в 1950 г. Если в 1953 г. индустриальные государства поставляли в страны аналогичного уровня 38% от общего объема своего экспорта, то к 1990 г. этот показатель вырос до 76%. Выгоды от подобной «глобализации» тоже получают преимущественно развитые страны: в середине 1990-х годов 20% населения Земли, проживавшего в самых процветающих странах мира, присваивали в 61 раз больше богатств, чем беднейшие 20% населения (82,7% к 1,4%). Вместе с тем экономическое единство мира сохраняется и даже отчасти продолжает укрепляться по сравнению с первым периодом западной экспансии. Поясним этот момент. Как на первом, так и на втором этапе экспансии в направлении мировой периферии доминирование Запада обеспечивалось за счет преимущества в той области, которая в данный момент оказывалась определяющей. В XVI-XIX в. это была военная сила; в XX-XXI в. основным ресурсом становится информация и знания. Если раньше периферийные страны подчинялись силовому давлению, то сейчас они вроде бы свободны, и по собственной воле покупают те высокотехнологичные товары, которые поставляет Запад. Таким образом, взаимоотношения западного мира с периферией строятся на экономической основе (при том что положение периферии не стало от этого менее зависимым). В сфере экономики западный мир действительно доминирует, хотя замыкание на себя товарных и инвестиционных потоков в последние годы показывает, что это превосходство начинает его тяготить – так же, как после Второй мировой войны он тяготился своим политическим и военным присутствием в периферийных странах.

«Глобализация» в социальной и политической сферах. Несмотря на бурные события конца ХХ в. (от развития рыночных экономик в Азии до краха СССР и коммунистического блока), казалось бы свидетельствующие о торжестве западных принципов в ряде регионов, ранее не входивших в орбиту западного влияния, на протяжении всего столетия ни в одной стране (за исключением государств Восточной Европы и Балтии, где был лишь восстановлен status-quo) не сформировались ни подлинно демократический режим, ни полноценное гражданское общество. Представляется, что западный мир десятилетиями занимался самообманом, усматривая признаки распространения свойственных ему ценностей там, где на деле их не было. Дело, вероятно, в том, что западные общества, прошедшие долгий путь естественного развития, стали воспринимать сложившиеся у себя политические формы как нечто неотделимое от своей социальной сущности; между тем формы копируются сегодня весьма легко, тогда как скрытые за ними основы создаются веками.

На наших глазах многие традиционные общества без труда поменяли внешний облик, не изменив при этом своим базовым принципам, отвергающим индивидуализми не признающим принципов гражданственности. Вожди африканских племен превратились в президентов, в Индонезии появился парламент, в подавляющем большинстве развивающихся стран декларировано «разделение властей». Объясняется эта мимикрия весьма просто: главным условием выделения западной помощи, кредитов и инвестиций в последние десятилетия нередко выступало наличие формальных признаков движения к демократическому гражданскому обществу, а ресурсы, направлявшиеся постиндустриальным Западом, оставались важнейшим фактором развития периферийных стран. Видя формирующиеся там представительные институты, «независимые» суды, развивающуюся сеть банков и бирж, западные эксперты простодушно полагали, что речь идет о структурах, аналогичных существующим в постиндустриальных государствах. Некоторое понимание ошибочности таких представлений пришло лишь в конце 1990-х годов, когда выяснилось, что официальные отчеты Банка Таиланда – сплошной обман, что экономическая политика Индонезии и Кореи определяется интересами клановых структур, что трехкратное увеличение курса рубля по отношению к доллару происходит именно в дни расчетов по валютным фьючерсам и т.д.

Более того, критика подобной практики справедлива только с точки зрения западного эксперта, воспитанного в иной традиции и считающего семейственность, кумовство, коррумпированность и местничество неэтичными. Между тем для традиционных обществ данные черты являются органичными и в большинстве случаев воспринимаются как норма. Лидеры таких обществ действуют (или пытаются действовать) в соответствии с западными принципами только в отношениях с западными же государствами, а при решении внутренних вопросов они опираются на традиционные стереотипы. Следовательно, надо признать, что глобализации в социальной и политической сферах нет. После десятилетий безуспешных усилий по распространению присущих Западу ценностей перед ним стоит дилемма: продолжить сближение с развивающимися странами, невзирая на кардинальные различия социальных парадигм, или же признать попытку своей экспансии неудавшейся. Не ошибемся, если предположим, что предпочтение будет, скорее всего, отдано первому варианту. С не меньшей долей уверенности можно утверждать, что такое решение окажется ошибочным.





У опасной черты



Сегодня западный мир начал осознавать неудачу своих цивилизационных усилий, однако пока не ощущает серьезной опасности, исходящей от периферии. Действительно, зависимость периферийных государств от постиндустриальных держав исключительно высока. Прибегая к аналогии с Pax Romana, можно сказать, что нынешний Pax Occidentum напоминает империю Траяна, которая была воплощением внешней экспансии и внутреннего мира. И подобно тому, как ни в одной из подчиненных Римской империей провинций не укоренились римские обычаи и институты, среди территорий, присоединенных Западом за последние почти двести лет, нет таких, где в полной мере утвердилась бы модель гражданского общества.

Европейская экспансия, которая, собственно, и породила нынешний западный мир, принимала три весьма отличных друг от друга формы. Первая, наиболее популярная и имеющая наименьшие последствия для стран периферии форма – это навязывание внешних черт западного образа жизни. Сегодня западная мода, культура потребления, индустрия развлечений широко распространены там, где гражданского общества нет и в помине. Вторая – копирование европейских методов хозяйствования, а отчасти и управления, не затрагивающих политической структуры общества. Третья – комплексное укоренение западных социальных форм, которое, однако, происходило лишь там, где аборигены полностью ассимилировались, а выходцы из Европы составляли абсолютное большинство населения. Можно сказать, что западные социальные структуры импортировались вместе с их носителями.

Таким образом, примеров преобразования периферийных обществ по западному образцу история не знает – были лишь случаи «расчистки» территорий для строительства обществ западного типа с нуля. Иными словами, у нас нет убедительных подтверждений самой возможности позитивного, взаимообогащающего взаимодействия культурных систем различного цивилизационного происхождения.

Почему же западные ценности не могут утвердиться в незападных странах? Причины этого, на наш взгляд, кроются в самой природе западных ценностей. Граждане западных стран, оказываясь вне границ западного мира, преимущественно преследуют свои личные интересы, а не стремятся к изменению социального строя периферийных обществ или к созданию внутри них относительно замкнутых сообществ. Формирование гражданского общества в «третьем» мире, является целью западных государств, но не их граждан. Движимые индивидуализмом, исполненные толерантности и не ставящие перед собой недостижимых целей, они подсознательно ощущают то, что до сих пор не осознали западные правительства: переделать иной, чуждый им мир невозможно. Они не стремятся изменить мир – им достаточно менять самих себя.

Можно констатировать, что к концу ХХ в. потенциал активного проникновения западной цивилизации на периферию исчерпан и период экспансии в перспективе сменится периодом относительной замкнутости. Это не может не вызывать тревоги. История Римской империи (хотя аналогии ни в коей мере не обладают силой доказательств) показывает, что чем короче становились периоды экспансии, тем ближе был кризис. Настоящая же опасность связана с тем, что принципы, весьма действенные в условиях наступления, оказываются ошибочными при обороне, а осознать это в постоянно изменяющейся ситуации весьма и весьма непросто.

Граждане западных стран сегодня перестали быть движущей силой западной экспансии (представляется, что и раньше они были таковой вопреки собственным принципам). Между тем для носителей неиндивидуализированного типа поведения достижение собственных целей немыслимо вне сообщества себе подобных. И хотя формирование элементов традиционного общества в «первом» мире и не декларируется в качестве цели незападных государств, именно это по сути дела и происходит. Будучи не в состоянии адаптироваться и преуспеть в чуждой для них среде, переселенцы с периферии быстро образуют замкнутые сообщества, где воспроизводят традиционные отношения. При этом они обычно принимают западное подданство и продолжают преобразовывать социальную среду западных стран, не разделяя, а иногда даже не понимая принципов гражданского общества.

Приходится признать, что сегодня у западного мира нет не только действенного «орудия наступления», но и адекватных средств обороны. Как уже говорилось, идею равенства и концепцию гражданского общества порождает лежащий в основе западной системы ценностей принцип индивидуализма. Однако в последние десятилетия на Западе налицо явное увлечение следствиями на фоне пренебрежительного отношения к причинам. В результате распространение ценностей гражданского общества и толерантности вступает в противоречие с принципом индивидуализма.

Это смещение акцентов открывает границы западных обществ перед представителями периферии так же, как ворота Рима были открыты полчищам Алариха. Соединенные Штаты всегда черпали свои жизненные силы в активной иммиграции, но если в 1910 г. среди десяти стран, «поставлявших» наибольшее количество переселенцев, неевропейскими были всего две, то к 1990 г. все десять относятся к Восточной Азии и Карибскому бассейну, т.е. к регионам, где ценностные ориентации существенно отличаются от североамериканских. Если в XIX – первой половине ХХ в. иммигранты европейского и неевропейского происхождения, варясь в том «плавильном котле», с которым так часто сравнивают США, воспринимали культуру гражданского общества, то cейчас эти люди уже не стремятся интегрироваться в сложившуюся социальную среду и усвоить господствующие там ценности. Они образуют диаспоры и локальные сообщества, живущие прежде всего в соответствии со своими собственными нормами и лишь во вторую очередь – по законам приютившей их страны. Между тем плавильный котел может называться таковым лишь тогда, когда дает однородную смесь, а не сгустки шлаков.

Согласно либеральной доктрине, все граждане равны перед государством и обществом. Давайте разберемся. Равны ли как граждане Ротшильд и Гаврош? Конечно. Равны ли английские эсквайры и работники рисовых плантаций Тайваня? Разумеется, нет. Это даже не требует пояснений. Почему же тогда западные общества с такой легкостью применяют принцип равенства к переселенцам? По сути, большинство из них нельзя назвать гражданами, даже если они стали таковыми формально. Эмигранты не разделяют принципов гражданского общества, они не являются даже индивидами, ибо не мыслят себя в качестве отдельного от своего сообщества субъекта. В этом случае принцип равенства в его современной интерпретации выглядит просто чудовищно. В либеральной традиции все граждане равны как индивиды, члены общества. В сегодняшнем же понимании люди сначала становятся равными внутри своей группы, а затем вступают в отношения с остальным обществом. Быть не столько индивидом, членом общества, сколько представителем меньшинства, членом группы – вот наиболее выгодная позиция для торга с современным западным государством. Сохраняется ли в ней что-то от той либеральной традиции, которая создала современный западный мир? Вряд ли.

Quo vadis, Pax Occidentum?





Вглядываясь в будущее



Почти две тысячи лет назад, на заре европейской истории, Римская империя в своих завоеваниях, казалось бы, достигла пределов Ойкумены. Победила ли она в том затяжном конфликте с внешней средой? Скорее всего, да. Прекратился ли конфликт? Нет, он лишь превратился из внешнего во внутренний. Быстрое расширение Pax Romana препятствовало естественной ассимиляции покоренных народов и через несколько столетий Аттила владел латынью лучше многих тогдашних сенаторов, а последним защитником Вечного города оказался полукровка Аэций. Historia est magistra vitae, не так ли?

На наш взгляд, настало время переосмыслить сложившуюся ситуацию и, не занимаясь самообманом, констатировать несколько очевидных обстоятельств. Во-первых, экстраполяция тенденций развития либерального строя, исторически сложившегося в европейских странах, на иные во временном и пространственном отношении общества полностью безосновательна. Во-вторых, признание современным государством за своими гражданами права на свободу и равенство отнюдь не означает распространения этих прав на тех, кто находится вне его юрисдикции или не подчиняется ей. В-третьих, попытки восстановить или укрепить универсальные нормы с целью воссоздать единство общества не есть проявление политической нетерпимости. В-четвертых, в основе современных государств лежат не гибкие и восприимчивые к развитым культурным формам молодые этносы, а закрепленные традицией социальные структуры, и потому построение новой культуры по европейскому образцу в странах периферии не может произойти без полного разрушения старой. И наконец, в-пятых, представление о том, что нынешнее хозяйственное и технологическое могущество постиндустриальных стран делает их неуязвимыми для экспансии чуждых им социальных систем, является опасной иллюзией.

Исходя из этих посылок, попытаемся оценить возможные сценарии развития грядущего межцивилизационного конфликта.

Первый из них довольно пессимистичен. Исторический опыт показывает, что традиционные общества маловосприимчивы к внешнему влиянию. Их легче уничтожить, нежели преобразовать. Это не значит, что данные социумы вообще не способны развиваться, но эволюция растянется на сотни лет. Подобные общества предполагают приоритет клановых и семейных интересов над индивидуальными, преимущественно консенсусно-общинный, а не демократический характер принятия политических решений. Сегодня такие системы переживают период роста, сменивший столетия стагнации; в этих условиях их представители активизируются, а простота социальной организации делает возможным ее быстрое распространение даже в относительно чуждой среде. Намного более сложная западная социальная структура может быть перенесена на новую почву лишь как некая завершенная целостность; кроме того, в настоящее время происходит постепенная подмена фундаментальных принципов ее организации некими абстрактными «общечеловеческими» ценностями. В сегодняшней ситуации взаимодействие двух типов цивилизаций способно привести к экспансии незападных социальных структур в постиндустриальный мир и к последующей деградации западных обществ (т. е. повторится печальный опыт Римской империи).

Однако этот путь вовсе не ведет в тупик. Распад Римской империи и разрушение античного мира содержали в себе зерна прогресса, проросшие через многие столетия. Нынешние иммигранты вовсе не хотят уничтожить постиндустриальный социальный уклад, хотя их присутствие и вызывает его деградацию. Вполне возможно, что в отдаленном будущем произойдет синтез западной и незападной социальных моделей, который сегодня представляется невозможным только потому, что он неизбежно повлечет за собой крах современной западной цивилизации. Такой вариант крайне опасен, поскольку, учитывая интеллектуальную, экономическую, технологическую и военную мощь Запада, трудно предположить, что он осуществится мирным путем. Конфликт подобного масштаба в нынешних условиях способен стать самым большим кризисом в истории человечества, кризисом, который может оказаться неразрешимым.

Второй сценарий более оптимистичен. Осознав опасности, которыми чреват прием бесконечного числа мигрантов, западный мир перейдет к оборонительным действиям, тем более что значение развивающихся стран для экономики постиндустриального мира неуклонно снижается. При таком сценарии Запад начнет проводить политику относительной закрытости для переселенцев из периферийных стран. Миграционные потоки будут ограничены реальными возможностями западных обществ инкорпорировать ту или иную массу иммигрантов, без угрозы для внутренней стабильности существующей социальной структуры. При этом несомненно активизируются миграционные процессы внутри самого западного блока, что сделает его более сплоченным. Экономическая помощь странам «третьего» мира резко сократится – скорее всего, ее станут получать преимущественно те страны, которые согласятся перенять западные ценности, отказавшись от собственного суверенитета. Хозяйственный потенциал западной цивилизации будет использоваться для фактического обмена суверенитета на благосостояние, как это и происходит сегодня в Европейском Союзе.

Но и этот сценарий отнюдь не гарантирует, что удастся сохранить баланс между интересами ведущих мировых держав и претензиями периферии. Механизмы, которые бы позволяли осуществлять экономическое давление, не вызывая недовольства со стороны развивающихся стран, пока не найдены. Размер средств, необходимых для повышения жизненного и культурного уровня населения периферии, даже если та формально будет инкорпорирована в состав западного мира, трудно даже представить – разрыв в уровне благосостояния двух миров сегодня гораздо больше, чем во времена первой европейской колонизации. При этом нет оснований считать, что подобную политику поддержит большинство развивающихся стран. Значит, в рамках такого сценария тоже не удастся быстро преодолеть существующую разделенность мира; соответственно, сохранится и угроза конфликта. Вместе с тем в данном случае, в отличие от описанного выше, у западного мира будет стратегический план, позволяющий наметить цели и продвигаться в сторону их воплощения.

Вряд ли сейчас имеет смысл оценивать шансы на реализацию одного или другого сценария. Можно лишь утверждать, что в ближайшие десятилетия в мировой политике произойдут существенные изменения, инициатором которых выступит западный мир, осознавший исчерпанность прежней модели взаимодействия между «первым» и «третьим» мирами.





* * *



Начало XXI в. неизбежно станет для западного мира периодом изживания многочисленных иллюзий, порожденных десятилетиями его хозяйственного и политического доминирования. Западу придется осознать, что даже при имеющейся экономической и военной мощи у него остается все меньше возможностей влиять на страны периферии. Более того, налицо эрозия его социальной и политической структур. Важнейший урок завершившегося столетия заключается в том, что демократическое гражданское общество западного типа не может быстро утвердиться в планетарном масштабе (хотя десять лет назад декларировалось как раз обратное). Поэтому сегодня, когда усиление экспансии способно привести лишь к ослаблению западного мира, необходимо остановиться и сделать выводы из накопленного опыта. И хотя попытки затормозить прогресс бессмысленны, эта остановка, возможно, поможет найти правильный путь – ведь конфликт в любом случае намного опаснее, чем временное затишье

    Экономика: Теории - Концепции