Глава 2. Глобализированный мир. Субъекты и объекты инициирования политической нестабильности в современных условиях
§ 9. Параметры глобализированного мираС распадом системы союзов СССР и его самого не просто завершилась холодная война, начался совершенно новый этап мирового развития. Качественное изменение параметров состояния человеческой цивилизации проявило себя не сразу, и нет ничего удивительного, что оно не оказались в центре внимания политиков и аналитиков. Первоначально дискуссии шли относительно того, какой будет структура грядущего миропорядка.
Было ясно, что «биполярный» мир при котором ситуация на международной арене определялась ходом противоборства двух военно-блоковых систем, взаимно «сдерживавших» друг друга, ушел в прошлое. Соответственно основные споры шли вокруг вопроса о том, станут ли США лидером «однополярного» мира, приобретет ли система международных отношений черты «многополярности», в рамках которой будут взаимодействовать и конкурировать несколько крупных государств и их союзов, или же роль «противовеса» США перейдет к Китаю. В отечественной науке широко обсуждался вопрос о том, какую роль сможет играть Россия в структурирующемся новом миропорядке. Естественно, наибольшей популярностью у российских экспертов пользовалась теория «многополярности», отводившая нашей стране роль одного, и достаточного влиятельного, если учесть сохранившийся арсенал ОМП и роль в мировой торговле энергоресурсами, центра силы.
Многие ученые стремились выйти за рамки дихотомии «однополярный» -«многополярный» мир. Например, по мнению отечественного ученого О.Н.Быкова, общей тенденцией выступает формирование многополюсности, однако это процесс приобрел сложный и затяжной характер. Более того, О.Н.Быков соглашался с мнением американского теоретика Д.Розенау, считающего, что «неопределенность и динамизм нынешнего периода являются скорее постоянными, чем преходящими чертами нового миропорядка». Ряд исследователей, в том числе упомянутый Д.Розенау, считают, что происходит переход к сетевой системе организации миропорядка, субъектами которой будут не только государства, а взаимодействующие государственные, наднациональные, негосударственные и смешанные структуры.
Действительно, восприятие перспектив миропорядка под углом зрения конфликта национально-государственных интересов стало с научной точки зрения не совсем корректным. Соответственно и мотивация действий государств геополитическими факторами начала утрачивать былую значимость.
Прежде всего, необходимо учитывать последствия экономической глобализации. С переходом Китая, стран Восточной Европы и СНГ к рыночной экономике, их отказом от централизованного планирования, возродилась целостность мирового хозяйства. Это содействовало углублению международного разделения труда, хотя не все постсоциалистические страны были удовлетворены тем местом, которое они в нем заняли. Начал формироваться единый рынок капиталов, товаров и рабочей силы. Ведущей силой мировой экономики стали транснациональные корпорации (ТНК) и даже их конгломераты, имеющие филиалы в десятках стран. Их интересы не обязательно совпадали со стремлениями страны происхождения.
Правда, оценки произошедших перемен остаются весьма неоднозначными. Как отмечает отечественный ученый М.О.Мнацаканян, сторонники «радикальных» взглядов полагают, что единство мирового рынка уже привело к стиранию национальных границ, утрате государствами своего суверенитета, превратившегося в фикцию. «Скептики» полагают, что ничего принципиально нового не происходит, «правительства по-прежнему способны контролировать процессы в экономике, финансах; национальные культуры сохраняют свои традиции, прежние модели развития и т.д.».
Действительно «скептики» приводят на первый взгляд довольно весомые аргументы. Так единство мирового рынка существовало и в конце XIX века, тогда уже складывалась общепланетарная система международного разделения труда, а крупнейшие корпорации создавали свои филиалы в зарубежных странах. Как писал известный американский социолог И. Валлерстайн, «Разумеется, прогресс технологий открыл возможности транспортировки огромных масс товаров на значительные расстояния, но я рискну утверждать, что структура и функционирование товарных цепочек не претерпела в XX веке кардинальных изменений, и таковые вряд ли произойдут даже под воздействием так называемой информационной революции».
Эта позиция игнорировала качественные изменения, произошедшие в системе международного разделения труда, организации мирового рынка.
Во-первых, произошла так называемая «деиндустриализация» наиболее развитых стран мира. Многие производства из США, государств Западной Европы, Японии начали переводиться в государства, где сочетались такие факторы, как:
- довольно высокий уровень политической стабильности;
- наличие квалифицированной и относительно дешевой рабочей силы (в большинстве развивающихся стран средний уровень зарплаты в 5-10 раз ниже, чем в развитых);
- готовность властей предоставить привлекательную для иностранного капитала систему налогообложения.
При этом, «деиндустриализация» не означала утраты ведущими корпорациями Запада контроля над выпускаемой ими продукцией. Она стала итогом работы конвейера, разбросанного по многим странам. Например, располагающееся в Китае предприятие какой-нибудь японской компьютерной корпорации, скорее всего, будет использовать процессоры, выпускающиеся в Силиконовой долине в США, корпуса и трансформаторы, производимые в самом Китае, платы, изготавливающиеся где-нибудь на Тайване или в Южной Корее. Подобная система международного разделения труда качественно отличается от создания филиалов корпораций за рубежом, что практиковалось и в конце XIX и в середине XX века. Филиал, как правило, включал в себя всю производственную цепочку или большую ее часть. Его можно было национализировать и продолжать выпускать прежнюю продукцию. Современное «дочернее» предприятие, выпускающее
постиндустриальную продукцию национализировать бесполезно - оно тут же перестанет получать комплектующие детали, наладить собственное производство которых очень сложно, если не невозможно, и незамедлительно остановится.
Масштабы подобной, качественно новой интеграции быстро растут. Уже 1990 г. 21 % экспорта ведущих стран Запада был сопряжен с вертикальной специализацией. С 1985 по 1996 г. объем экспорта готовой продукции машиностроения и транспортного оборудования 28 ведущих индустриальных стран
увеличился в 2,5 раза, а экспорт частей, компонентов, отдельных узлов возрос в 3,7
111
раза.
Происходящие перемены порой воспринимаются в частности, президентом США Б. Обамой, как показатель «деградации» ведущих стран Запада. Уже в первом своем президентском послании он заявил: «Чтобы бизнес продолжал работать внутри наших границ наступило, наконец, время урезать налоговые льготы для компаний, создающих рабочие места за рубежом, и предоставить эти льготы тем компаниям, которые создают рабочие места в Соединенных Штатах Америки». В действительности, ситуация выглядит несколько иначе.
Прежде всего, происходит оптимизация размещения производительных сил (высокие технологии стран Запада + дешевая рабочая сила Юга), что обеспечивает удешевление выпускаемой высокотехнологичной продукции, она становится доступной для более широких слоев потребителей во всех странах мира, что ведет к повышению если не уровня, то качества жизни людей на всех континентах.
В развитых странах высвобождается рабочая сила, которая может использоваться в секторах, связанных с «производством знаний», высокотехнологичным производством, информационными технологиями и т.д. Другой вопрос, что уровень квалификации большинства высвобождаемых работников равно как и выпускников многих учебных заведений оказывается недостаточным и не отвечает требованиям современного информационного общества. Однако проблема качественного совершенствования образования не решается дешевыми популистскими заявлениями о необходимости реиндустриализации с целью создания рабочих мест для людей, не желающих повышать свой образовательно-квалификационный уровень.
Развивающиеся страны получают доступ к инвестициям и высоким технологиям, а также часть доходов от экспорта производимой на их территории продукции, что обеспечивает им возможности ускорения развития. Так, высокая динамика экономического роста Китая на рубеже ХХ-ХХІ веков в большой мере объясняется притоком прямых иностранных инвестиций (в 2005 г. они достигли уже 600 млрд. долл.). Более 50 % китайского экспорта приходится на долю предприятий, созданных с помощью иностранного капитала. За 8 месяцев 2010 г. 46,7 % экспорта, в стоимостном выражении, состояло из комплектующих и материалов зарубежного производства. Иначе говоря, Китай является не столько новой «промышленной мастерской мира», сколько сборочным цехом глобализированной экономики.
В американской литературе уже появился такой термин как «Сітегіса» («Китаемерика), он подразумевает очень тесное слияние экономик двух стран. Это не исключает расхождений между ними по многим вопросам международной жизни, кроме того Китай успешно развивает и собственную индустрию, основанную на высоких технологиях. Тем не менее, ни власти КНР, ни корпорации США, при достигнутом ими уровне взаимозависимости, не заинтересованы в каком-либо обострении отношений этих стран друг с другом.
Современный уровень международного разделения труда весьма существенно искажает картину экономических расчетов. Обычно сопоставляются такие показатели, как объем произведенного на территории страны валового внутреннего продукта (ВВП), его объем на душу населения и т.д. Но если примерно половина доходов от китайского экспорта оказывается в распоряжении корпораций США, то уместно ли зачислять эту сумму в ВВП Китая или какой-либо другой страны? Неизвестно как ТНК распорядятся полученными за пределами страны своего происхождения доходами.
Фактически мировой ВВП сейчас не равен сумме ВВП государств, поскольку из национальных счетов следует вычитать ВВП ТНК, которые самостоятельно определяют свою экономическую стратегию.
Это - вторая, качественно новая реальность современного мира. В прошлом, государства стремились контролировать трансграничные потоки капиталов. Однако с утверждением идеологии рыночной ортодоксии в 1990-х гг. этот контроль стал ослабевать. Согласно так называемому «Вашингтонскому консенсусу» 1998 г. страны ОЭСР договорились о либерализации международных транзакций капитала. Предполагалось что, будучи освобожденным от государственной опеки, капитал сам найдет оптимальные сферы своего приложения.
После глобального кризиса начавшегося в 2008 г. основной акцент в большинстве исследований делался на негативных последствиях либерализации финансовой сферы. Действительно, возникли многочисленные финансовые пирамиды, выпускались необеспеченные реальным капиталом ценные бумаги и долговые обязательства (деривативы), банки, столкнувшиеся с избытком капитала, начали выдавать кредиты под весьма сомнительное обеспечение. Уже в 2005 г. суммарная капитализация фондовых рынков всех стран мира составляла 37,6 трлн, долл., активы коммерческих банков - 55,7 трлн, долл., стоимость выпущенных в мире ценных бумаг и долговых обязательств - 58,9 трлн. долл. Общий объем всех отложенных и отсроченных платежей, включая деривативы, достиг 284,8 трлн. долл. Иначе говоря, как стало принято говорить, произошел отрыв финансового капитала от промышленного. А это делало глобальный кризис неизбежным.
В США возникла специфическая форма спекуляций, в которой участвовали десятки миллионов американцев, принадлежавших к среднему классу. Цены на жилье росли быстрее, чем проценты по банковским кредитам. Соответственно было выгодно брать кредит и покупать жилье впрок в надежде получить неплохую прибыль. Крушение пузыря высоких цен на недвижимость привело к тому, что выплата процентов по кредитам оказалась непосильной для многих семей, что поставило на грань краха банки.
Однако осуждая так называемую «ортодоксию» свободного рынка капиталов действительно, приведшую к серьезным проблемам в сфере функционирования мировых финансов, нельзя забывать причины, побудившие страны ОЭСР пойти на либерализацию деятельности банковской сферы.
В 1990-е гг. возник повышенный спрос на «свободный» капитал, что было связано с такими факторами как:
- быстрое развитие в большинстве стран мира информационных технологий, невозможное без значительных инвестиций в соответствующие отрасли;
- переход к рыночной экономике в Восточной Европе и государствах СНГ, что требовало больших вложений в приватизацию и модернизацию существующих производств, развитие сектора среднего и малого бизнеса;
- расширяющиеся возможности инвестиций в экономику Китая.
Возросшие потребности в дешевых кредитах и определили появление рынка псевдоценных бумаг, возместивших нехватку реальных денег. Можно предположить, что если бы страны ОЭСР не легализировали подобную практику она все равно, в иных формах, утвердилась бы.
Ужесточение государственного контроля над банковской деятельностью в отдельных странах, что предусмотрено реформами администрации Б.Обамы (едва ли они состоятся после победы на промежуточных выборах 2010 г. в Конгресс республиканцев) возможно, но эта мера качественно не изменит ситуацию, сложившуюся в глобальном масштабе. Она связана с тем, что транснациональные корпорации и банки уже приобрели высокую степень независимости от правительств стран своего происхождения и будут вести борьбу за ее сохранение. Тот факт, что они были спасены от разорения широкомасштабными государственными интервенциями за счет налогоплательщиков, не имеет решающего значения.
Третьим качественно новым фактором мирового развития выступают информационные технологии. Развитие сети Интернета, мобильной и факсимильной связи, цифрового и кабельного телевидения превратил мир в одну «большую деревню», что предсказывал еще в 1960-е гг. канадский социолог Д. Маклюэн. Последствия информационной революции весьма многообразны, они затрагивают все сферы человеческого бытия.
Значительно облегчаются международные транзакции капитала, в том числе и «отмывание» денег. Отследить многократные переводы средств международных криминальных групп, использующих оффшорные зоны, крайне сложно.
Меняется характер трудовой деятельности, все более широкое распространение получают ее дистанционные формы, при котором рабочее место находится там, где установлен подключенный к соответствующей сети компьютер, а общение работника с коллегами, начальством осуществляется через телеконференции или электронную почту. В принципе человек может жить в одной стране, а его работодатель в другой. Например, опытный врач способен руководить хирургической операцией, или даже осуществлять ее руками робота, находясь за тысячи километров от пациента. Все более широкое распространение получает дистанционное обучение, не требующее ни аудиторий, ни лекционных залов.
Естественно меняется характер связей между людьми, в том числе и в сфере организации политической жизни. Часто говорят о том, что благодаря Интернету началось формирование глобального гражданского общества. Правда большинство рядовых пользователей Интернета, обсуждая в сети новую «стрелялку», понравившийся фильм или достоинства того или иного порносайта, не задумываются о том, что многие их собеседники находятся за пределами национальных границ, а портал, на котором они общаются, вполне возможно, зарегистрирован в США или Голландии. В то же время существуют и политизированные сегменты Интернета, объединяющие людей, имеющих сходные стремления и идеалы.
Сеть неправительственных, негосударственных организаций (НПО или НГО, далее по тексту НПО) в последние десятилетия развивалась очень быстрыми темпами. С 1980 по 2000 гг. их количество увеличилось в четыре раза, к 2005 г. оно достигло 50 тыс., численность добровольных активистов некоторых из них, в частности «Международная амнистия», составляет свыше 1 млн. чел. (платный штат офиса этой организации, находящийся в Лондоне - всего 320 чел.). Многие из НПО имеют статус консультативных организаций или наблюдателей при ООН. По существующим оценкам объем средств, которыми могут распоряжаться НПО превышает бюджет ООН, достигая, суммарно, десятков миллиардов долларов.
Все это дает основание заключить, что современная глобализация является новым явлением, качественно отличающимся от своих аналогов в конце XIX -начале XX веков. Тогда в прошлом, как показал опыт первой мировой войны, полный или частичный разрыв внешнеэкономических связей мог стать источником определенных сложностей, но не вел к экономическому коллапсу. В современном мире внезапная изоляция государства, в большой степени вовлеченного в систему международного разделения труда, имела бы катастрофические последствия как для него самого, так и для стабильности мировых рынков.
§ 10. Новые субъекты и мотивы осуществления политики дестабилизаций в современном мире
Произошедшие на рубеже XX - XXI веков перемены оказали очень большое влияние на возможности и цели осуществления мер по инициированию политической нестабильности в зарубежных государствах.
Первое что здесь необходимо отметить, в прошлом единственным возможным субъектом осуществления дестабилизаций выступали государства, использующие в своих интересах те или иные политические, национальные, религиозные движения. В современном мире достаточными финансовыми ресурсами для подобных действий обладают транснациональные корпорации и банки, а также НПО, имеющие глобальный охват деятельности. При этом ТНК, ТНБ и НПО могут действовать совместно или параллельно с государствами, а также самостоятельно, на свой страх и риск. Все это крайне осложняет выявление главных акторов, вызвавших ту или иную ситуацию нестабильности, просчет мотивов их акций.
С некоторой долей условности, можно выделить следующие, наиболее типичные для современного мира, мотивы и факторы дестабилизаций.
Характерными становятся операции по ограниченной дестабилизации, предпринимаемые неправительственными коммерческими, деловыми структурами с целью обогащения. Наиболее характерный пример - действия фонда Сороса по «расшатыванию» курса британского фунта стерлингов, что принесло Дж. Соросу доход в 1 млрд, долл. Подобные операции порой предпринимаются по согласованию с влиятельными международными агентствами, оценивающими кредитный рейтинг тех или иных стран, степень сбалансированности их бюджета. Так Н. Кляйн приводит факты о том, что Международный валютный фонд в 1986-87 гг., публикуя данные о положении в экономике Тринидада и Тобаго фальсифицировал их. Он «более чем вдвое увеличил важнейшие статистические данные относительно стоимости труда в стране, чтобы система выглядела крайне неэффективной... В другом случае... фонд выдумал, породил буквально на пустом месте, сведения об огромном невыплаченном долге правительства». Итогом стало бегство капиталов из страны, возникновение серьезных проблем и обращение правительства к МВФ за предоставление кредитов. Они были выделены - но при условии принятия требований снижения зарплат, демонтажа системы социальной защиты, проведения приватизаций государственной собственности в пользу ТНК и т.д.
Более «жесткий» вариант воздействия, который могут самостоятельно осуществлять ТНК - дестабилизация положения в той или иной стране с целью добиться льготных условий эксплуатации ее природных ресурсов, снижения уровня налогообложения и т.д. При этом корпорации могут использовать не только инициирование политической нестабильности. Важной особенностью современности является утрата государствами монополии на применении вооруженной силы.
Возникли частные военные структуры, поставляющие наемников как государствам, так и иным заказчикам. Разумеется, развязать «частную» войну против крупного государства они не способны, но «корпоративные» войны в странах Юга, особенно на Африканском континенте, стали правилом, а не исключением.
По имеющимся данным, в мире насчитывается более 3 тыс. частных военных компаний, они действуют более чем в 100 странах мира. Их годовой оборот достигает 100 млрд. долл. 55% крупнейших компаний такого рода базируются в США, 27% — в странах Европейского союза (в большинстве своем — в Великобритании), по 9% — на Ближнем Востоке и в Африке. Большинство «работ» они выполняют в Ираке, Афганистане, Иордании, Кувейте, Объединенных Арабских Эмиратах и Колумбии. Одна только крупнейшая военная компания - «Блэкуотер» располагает 2,3 тыс. наемников на действительной службе и 25 тыс. в резерве. Она
располагает стрелковым вертолетами.
Наемничество существовало всегда, но особый расцвет оно получило после начала военных кампаний в Ираке и Афганистане. Преимущество использования наемников для военных США состоит в том, что они не входят в состав вооруженных сил и их потери не учитываются официальной статистикой. Оплата услуг наемников не выше чем собственным военным, кроме того возможны «откаты» военным ведомствам. Далее наемникам, которые официально не являются военнослужащими, можно поручать любые задания - в том числе «зачистки» местности от гражданского населения, пытки военнопленных и иные задания, которые относятся к разряду военных преступлений. С правовой точки зрения, наемники не относятся к террористам и членам незаконных воинских формирований, поскольку представляющие их услуги фирмы официально зарегистрированы. Иначе говоря, в случае разоблачения тех или иных преступных, с точки зрения международного права действий, наемники, если удастся выявить конкретных лиц, будут отвечать только на индивидуальной основе в рамках уголовных законодательств соответствующих стран.
оружием, бронетранспортерами и транспортными
Масштабы использования наемных армий впечатляют. Так, имеются данные, что в Ираке и Афганистане используются силы 181 частной армии общей численностью около 48 тыс. чел. Фактически, США и их союзники могут официально вывести свои войска из этих стран, продолжая боевые действия силами наемников. Другой вопрос, что соответствующие компании тесно связаны с регулярными вооруженными силами, ими обычно руководят отставные высокопоставленные военные, способные обеспечить их как заказами государственных структур, так и поставками оружия.
Широкий масштаб приобрели дестабилизирующие действия со стороны НПО, которые также могут действовать самостоятельно, или же опираясь на поддержку тех или иных государств и/или ТНК.
Международные НПО, выступающие с правозащитных позиций, обладают определенным дестабилизирующим потенциалом по отношению к авторитарным режимам. Разоблачая нарушения прав человека, привлекая к ним внимание глобализированных СМИ и правительств ведущих стран мира, они содействуют укреплению позиций демократической оппозиции власти. Однако подобные НПО обычно стремятся дистанцироваться от непосредственного участия в акциях политического характера.
В других случаях речь идет об относительно безобидных акциях, предпринимаемых, например, антиглобалистами. Каждая встреча на высшем уровне лидеров «восьмерки» или «двадцатки» ведущих стран мира, конференции мировой деловой элиты сопровождаются массовыми протестами, нередко перерастающими в насильственные действия. Для того чтобы перебросить тысячи активистов в места подобных встреч, обеспечить им условия проживания и пропитания требуются немалые средства, которые едва ли могут быть покрыты взносами симпатизирующих. Речь идет о масштабных действиях, призванных привлечь внимание к лозунгам антиглобалистов и альтерглобалистов. Их идеологическая база крайне неоднородна, разнится от анархистских и ультранационалистических до общегуманистических представлений. Тем не менее, все они акцентируют внимание на том, что существующая модель глобализации выгодна крупным, имеющим выход на мировой рынок корпорациям, но не трудящимся, и не бизнесу, во всяком случае, мелкому и среднему.
К экстремистским, дестабилизирующим общество действиям порой склонны прибегать экологисты. Часть экологических движений, возникших еще в 1970-е гг. приобрела вполне респектабельный характер, интегрировались в политические системы своих стран, обеспечили себе парламентское представительство. В то же время сохраняется течение радикального экологизма, склонного прибегать к актам насилия, несанкционированным акциям.
Самый опасный источник дестабилизаций - международный терроризм. Его после атаки 11 сентября 2001 г. на Нью-Йорк и Вашингтон, многих других террористических актов, обычно ассоциируют с исламскими экстремистами, мечтающими о создании Всемирного исламского халифата. На деле проблема современного терроризма намного сложнее.
Прежде всего, есть все основания считать, что в современном мире сложился своего рода международный криминально-террористический Интернационал, не имеющий единого руководства, представляющий собой систему взаимосвязанных и взаимодействующих сетевых структур. Так совершенно очевидно, что пиратство, международный терроризм, поддерживающие его движения, подобные «Талибану» в Афганистане, не могли бы существовать вне связи с рынками нелегальной торговли
оружием и услуг наемников. При этом значительные средства «Талибан» явно получает от международного наркотраффика, важнейшим источником которого стал Афганистан.
Объединяющим эти и иные международные криминальные организации звеном, скорее всего, выступает система «отмывания» денег, связывающая их с банками, особенно действующими в оффшорных зонах. Кроме того можно отметить и определенную общность интересов. Объективно все криминальные структуры хотели бы видеть государственные институты, обеспечивающие охрану правопорядка коррумпированными или ослабленными, неэффективными, неспособными вести с ними борьбу. С этой точки зрения разгул терроризма, привлекающий особое внимание общества, правоохранительных органов может отвлекать их от борьбы с другими видами преступности.
Современный терроризм, таким образом, выступает ударным отрядом интернационализированного криминалитета. К его особенностям, отличающим его от террора прошлых времен, относится направленность террористических актов. Покушения на отдельных государственных деятелей, сотрудников силовых структур не исключены, однако жертвами терактов чаще всего становятся рядовые граждане. Логика террористов очевидна: взрывы в метро, в домах сопровождающиеся десятками жертв, захват сотен заложников, длительные переговоры об условиях их освобождения получают широкое освещение в СМИ, привлекают внимание многомиллионной аудитории. Рядовые граждане начинают думать о том, что они могут стать жертвой очередного теракта, испытывают раздражение по поводу бессилия власти защитить их от экстремистов. Появляющиеся в СМИ материалы сторонников «компромисса», «уступок» требованиям экстремистов начинают вызывать одобрение.
При этом, как и в начале XX века, структуры террористического «интернационала» явно сохраняют насыщенность агентурой спецслужб, имеют покровителей во властных структурах ряда государств. Судя по «утечкам» материалов с сайта «Викиликс», военная разведка Пакистана имеет тесные контакты с движением «Талибан» в Афганистане, а соответственно и с «Аль-Каидой». Не исключено, что с последней связан и ряд влиятельных лидеров Саудовский Аравии. Высказывались подозрения, что правящие круги Турции также оказывают поддержку (или не препятствуют ей) движениям, расценивающимся как террористические. С учетом того, что как Саудовская Аравия, так и Пакистан с Турцией являются союзниками США, все это вызывает серьезные сомнения, относительно искренности стремлений Вашингтона - положить конец международному терроризму. Не стал ли он жупелом, с помощью которого Соединенные Штаты обеспечивают себе поддержание статуса «мирового лидера», защищающего мировую цивилизацию от якобы, смертельно опасного ей вызова, заменившего в пропагандистских компаниях рухнувшую «империю зла» -Советский Союз?
Особая роль в дестабилизационных акциях СМИ и Интернета - еще одна
характерная черта современности. С одной стороны, они абсолютно плюралистичны, производят в никогда ранее не существовавших масштабах «информационный шум», который казалось бы, затрудняет организацию массированных пропагандистских кампаний. С другой стороны, сохраняется монополия на предоставление базовой новостной информации, которую удерживают ведущие агентства стран Запада, такие как Си-Эн-Эн, Би Би Си, Евроньюс и ряд других. В итоге факты и события, которые ими игнорируются вроде бы и не существуют, а осуществленная ими дезинформация воспринимается в качестве реального факта. Наглядным примером выступает освещение информационными агентствами стран Запада конфликта России с Грузией в 2008 г. Исходные сведения отражали грузинскую трактовку событий, соответственно
іи
112
последовавшие «плюралистичные» дискуссии в Интернете строились на тезисе, что именно Россия выступила в роли агрессора.
Иначе говоря, «информационная атака» основанная на лживости или искажении представленной мировому общественному мнению исходной информации остается возможной.
Интернет также не является безобидной игрушкой развлекающихся интеллектуалов. Он способен играть роль весьма опасного орудия дестабилизаций. Хакерские атаки на хорошо защищенные банковские сети доказывают, что под угрозой постоянно находятся также компьютеризованные системы жизнеобеспечения городов, экологически опасные производства. Чем выше технологический уровень развития государства, тем более они уязвимы для компьютерных атак. Разумеется, средства защиты сетей постоянно совершенствуются, но развиваются и хакерские технологии. Материалы, размещенные в Интернете (карты, материалы спутниковой съемки, фотографии, видеозаписи) могут использоваться для изучения местности возле избранного объекта теракта.
Далее сеть Интернета, как и мобильная связь, могут использоваться для координации террористических и криминальных действий. Доказательство этому - на первый взгляд относительно безобидные флеш-мобы, когда сотни человек, чаще всего никак не связанные друг с другом, получив условный сигнал, собираются в обусловленном месте и проводят некую акцию - например, одновременно сбрасывают одежду, выполняют гимнастические упражнения и т.д. - а затем так же быстро расходятся. Очевидно, по той же методе могут организовываться и антисистемные действия, в том числе и насильственного характера.
Наконец, в сети Интернета немало сайтов, объективно содействующих разжиганию расовой, национальной, религиозной, социальной розни, распространению экстремистской идеологии. По сути дела, эти сайты служат поиску и рекрутированию людей, особенно молодежи, в радикальные, антисистемные структуры. Кроме того, в Интернете можно найти информацию о методах осуществления терактов, изготовлении взрывчатых веществ, «советы» начинающим наркоманам и т.д. По данным МВД, в России существует около 185 сайтов, так или иначе связанных с террористической активностью.
Закрытие экстремистских сайтов оказывается мало результативным, поскольку они появляются вновь под другими доменными названиями. В США практикуется такой метод, как отслеживание пользователей, регулярно посещающих сайты предположительно связанные с радикально-экстремистскими группировками.
§ 11 .Проблемы идеологического обоснования дестабилизаций в
современном мире
Ни одна акция по дестабилизации положения в том или ином государстве не осуществляется без определенного идеологического обоснования, которое необходимо как для активных сторонников и участников ИПН, так и для широких масс населения.
Как уже отмечалось выше, в годы холодной войны для США и их союзников идеологическое обоснование дестабилизаций было довольно простым. Достаточно было сослаться на необходимость противостояния коммунизму и прокоммунистическим режимам, советской экспансии и т.д. СССР, в свою очередь, мог обосновывать свои действия интересами борьбы с империалистической реакцией и контрреволюцией и их пособниками.
В мире рубежа ХХ-ХХІ веков идеологическая мотивация дестабилизационной политики (порой не имеющая никакого отношения к ее истинным целям) стала значительно более затруднительной. Это связано не только с завершением холодной
войны и исчерпанием влияния примитивной антикоммунистической и антиимпериалистической риторики. Не менее значимым фактором стали особенности идеологического развития ведущих стран мира в XX веке.
Первая половина XX века ознаменовалась вовлечением широких народных масс в политическую жизнь, возникновением многочисленных политических партий. Шел процесс подъема и соперничества идеологий - коммунистической, национал-социалистической, социал-демократической, либеральной, консервативной (на смену двум последним позднее пришли неолиберализм и неоконсерватизм). На политической арене действовали также приверженцы относительно маргинальных идей - анархизма, анархо-синдикализма, троцкизма, позднее маоизма и других. При этом для стран демократии идеологии, допускавшие или подразумевавшие установление тоталитарного или авторитарного режима, выступали дестабилизирующим, антисистемным фактором. Для тоталитарных и авторитарных режимов такую же роль играли идеи, предполагавшие утверждение плюралистической демократии, акцент на индивидуальные права и свободы граждан.
Вторая половина XX века, особенно последняя его треть, ознаменовались упадком или дискредитацией большинства идеологий, преобладавших в первой половине века. При этом, однако, ни одно из терявших влияние идеологических течений не исчезло полностью, претерпев значительные трансформации.
Первой потерпела крушение идеология национал-социализма, строившаяся на представлении о превосходстве арийской расы и ее «праве» доминировать над остальными. Военной мощи Германии и ее союзников (в частности, японцев, претендовавших на роль «арийцев Азии») не хватило для завоевания мирового господства.
Сокрушительное поражение в войне Германии и Японии, шок, который претерпели эти нации, привели к тому, что они полностью отреклись от своего прошлого. Частью послевоенной Конституции Японии стала статья, запрещающая использование вооруженных сил (сил самообороны) за пределами национальной территории. В Германии и Австрии использование фашистской символики стало рассматриваться как уголовное преступление. Расизм был осужден как противоречащий принципам Устава ООН.
В то же время, идеология национал-социализма не возникла на пустом месте. Она была развитием и возведением в абсолют представлений XIX века о «бремени белой расы», призванной править «неразумными» и «отсталыми» народами колоний (нередко имевших более давнюю историю, чем европейские государства) популярных в Великобритании. Она опиралась на идеи Гегеля о нации как воплощении «абсолютного духа» истории.
Отсечение экстремистского течения национализма не означало его кончины. Националистические и расистские составляющие присутствуют в идеологии так называемых неофашистских партий и движений, выступающих за «чистоту» расы и ее культуры, которым якобы, угрожают инокультурные иммигранты (их число в условиях глобализации рынка рабочей силы, быстро растет). Отдельные неофашистские группы (такие, как движение скинхедов, зародившееся в Великобритании) нередко прибегают к актам насилия против представителей расовых, религиозных и иных меньшинств, дестабилизирующим общество. Со своей стороны, молодежь кварталов, где преобладают иммигранты также прибегают к насилию и вандализму, в ряде стран эксцессы повторяются регулярно.
Более массовые организации, такие как Национальный фронт во Франции, возглавляемый Ле Пеном, не ставят под сомнение принципы демократии, участвуют в предвыборных кампаниях и даже добиваются успеха. Так на президентских выборах 2002 г. Ле Пен получил рекордно высокий процент голосов, выйдя во второй тур.
С учетом того, что наплыв инокультурных мигрантов, отрицающих ценности страны пребывания действительно тревожит многих граждан развитых стран, единственная форма защиты от наступления ультра националистов для ведущих, традиционных политических партий - частичное заимствование их лозунгов, в частности обещания - ужесточить контроль над миграционными процессами, попытки принудить мигрантов «интегрироваться» в общество. К таким методам в свое время, прибегли М. Тэтчер в Великобритании, Н. Саркози во Франции. Однако эти меры, вызывающие недовольство этнорасовых меньшинств также могут дестабилизировать положение. Показательно, что канцлер ФРГ А.Меркель в 2010 г. признала остроту проблемы мигрантов в Германии и провал попыток построить гармонично развивающееся «мультикультурное» общество. Как она заявила на федеральном съезде молодежного отделения Христианско-социального союза (ХСС): «Мы - страна, которая еще в начале шестидесятых пригласила к себе гастарбайтеров. Сейчас они живут рядом с нами. Мы долгое время врали себе, что они не останутся здесь навсегда, что когда-нибудь они уедут. Это неправда. И конечно попытка сказать «Давайте-ка сейчас устроим мультикультурализм и будем жить вместе и радоваться друг другу» провалилась. Абсолютно провалилась». Еще резче выступил лидер входящей в правящую коалицию ХСС X. Зеехофер. По его словам, «ХСС выступает за немецкую ведущую культуру и против мульти-культи. Идея мульти-культи мертва!».
Национализм присутствует в идеологии многих сепаратистских движений, распространенных в тех районах стран мира, где существуют этнические и религиозные меньшинства. Глобализация также оказала свое влияние на положение национальных регионов. В процессе «деиндустриализации» развитых стран, оптимизации системы международного разделения труда или перехода к рыночной экономике постсоциалистических стран многие территории превратились в «зоны упадка» или не получили тех выгод, которые достались другим регионам. Это породило у части местных элит убежденность, что обретение независимости (или повышение степени автономии) от центральных властей позволит им действовать в рамках глобализированного рынка более успешно. Убедить население соответствующих территорий в том, что виновниками их проблем выступают центральные власти, не составляет больших проблем. В итоге, многие страны столкнулись с проблемой региональных сепаратизмов: Испания (проблема Басконии и, отчасти, Каталонии); Франция (Корсика); Бельгия (конфликт Фландрии и Валлонии); Россия (Чечня, «риски» существуют и в иных субъектах Федерации); Китай (Тибет, Синдзян-Уйгурский автономный округ) и другие. Подъем национал - сепаратистских движений - большая угроза стабильности государств, это доказывает опыт распада СССР, Югославии, Чехословакии.
С крушением СССР и возглавляемого им «социалистического содружества» коммунистическая идеология утратила характер глобального вызова для либеральнодемократических стран Запада. Большинство коммунистических партий получавших «интернациональную» поддержку от СССР прекратили свое существование, слились с «системными» партиями социал-демократической ориентации или превратились в малочисленные сектантские группы, не имеющие серьезного политического влияния. Страны, не отказавшиеся от социалистических ценностей (Китай, Куба, Северная Корея, Вьетнам) пока не стремятся к их экспорту, кроме того по мере развития рыночной экономики они неизбежно приходят к углублению социальной дифференциации и эрозии уравнительно - эгалитаристской политической фразеологии.
В то же время среди интеллектуалов, молодежи сохраняются надежды на возможность построения более справедливого, чем либеральный капитализм общества, которое действительно будет строиться на принципе «равных возможностей», а не наследовании привилегий принадлежности к деловой, политической и военной элите. Какое-то время эти надежды ассоциировались с политикой социал-демократии (демократов в США), стремившейся придать рыночной экономике социально ориентированный характер.
Социал-демократы в 1950-е - 1970-е гг. действительно изменили облик большинства стран Запада. Классическим примером выступала шведская модель социализма. Она обеспечила снижение разрыва в доходах высшего и низшего децилей населения до пропорции один к четырем, чего не было даже в СССР. Использовались такие методы как дифференцированная шкала налогов, высочайший уровень налогов на наследство, налоги на недвижимость, высокий уровень минимальной зарплаты, пособия малоимущим, развитая система социальной защиты, участие работников в прибылях корпораций и т.д. Однако со временем социал-демократический путь развития утратил поддержку общественности. Фактически социал-демократы выполнили свою социальную функцию, устранили те социальные антагонизмы, которые К.Маркс и Ф.Энгельс считали органически присущим капитализму пороком. Своего рода новой модой стали неолиберальные и неоконсервативные взгляды, давление которых стало преобладающим в 1980-1990-е гг.
Формирование массового «среднего класса» (от % до 2/3 населения) состоящего из людей, способных обеспечивать себе не только удовлетворение базовых потребностей, но и некоторый избыток доходов, во многом был следствием «леволиберальной», социал-демократической политики. Однако именно этот класс стал уязвимым для праволиберальной (неоконсервативной) идеологии. Основные ее постулаты были предельно простыми. Избирателей убеждали в том, что они платят слишком большие налоги, содержат бездельников, не желающих трудиться и живущих на пособия, а также чиновников, которые недостаточно эффективно управляют слишком разросшейся государственной собственностью. Ведущие экономисты, лауреаты Нобелевских премий доказывали, что экономия на государственных расходах, возвращение ключевой роли собственникам позволят повысить эффективность производства, сделать товары массового спроса более дешевыми и доступными.
Неоконсервативная волна, наступление которой ознаменовали приход к власти М. Тэтчер в Великобритании (1979 г.) и Р. Рейгана в США (1980 г.) на время стала доминирующей в идеологии и политике стран Запада. Такие меры как приватизация жилья, части государственного сектора, содействие в развитии мелкого и среднего бизнеса, экономия на социальных программах, передача ряда функций, ранее выполнявшихся муниципальными службами частному бизнесу (ремонт улиц, уборка мусора и т.д.) оказались довольно эффективными. В 1980-2000 гг. страны Запада развивались довольно высокими темпами, без существенных кризисов и спадов. При этом демократы в США, лейбористы в Великобритании, социалисты и социал-демократы в государствах континентальной Европы вынужденно приняли на вооружение неоконсервативные (неолиберальные) методы и выдвинули концепцию «третьего пути». Она предполагала, что используются методы, приносящие позитивные результаты, без учета каких-либо идеологических соображений и ограничений. Фактически левоцентристские партии быстро утрачивали свое «идеологическое лицо», что открыло им путь к участию в коалиционных правительствах, но привело к падению их влияния на избирателей.
Разумеется, социал-демократы не исчезли с политической арены, они остаются довольно влиятельной силой в современном мире. Тем не менее, как констатировал на состоявшейся в 2010 г. в Институте Европы РАН конференции «Кризис европейской социал-демократии: причины, формы проявления, пути решения» В.Я. Швейцер, один из ведущих отечественных экспертов по социал-демократии, ее идейно-политическое ослабление продолжается и в XXI веке. Показателем этого он справедливо считает итоги выборов в Европарламент в 1999, 2004 и 2009 гг., где представительство социал-демократов неуклонно снижалось, а их основных конкурентов - демохристиан и консерваторов - возрастало. По мнению В.Я. Швейцера основная причина трудностей социал-демократии состоит в следующем: «Движение оказалось без значимых в европейском и международном масштабе фигур, с нечетко формулируемыми идеями, с трудностями организационного характера, с усилившимися в период кризиса
- 124
разногласиями как внутри партии-членов, так и между ними».
Ортодоксальная либерально-рыночная идеология казалось, утвердилась надолго, если не навсегда. Однако ряд факторов подрывал ее влияние. Прежде всего, опыт постсоциалистических стран, в том числе и России, некритически принявших на вооружение либеральные догмы уже в 1990-е гг. показал, что следование им может приводить к крайне негативным последствиям. Азиатский кризис 1997 г, дефолт 1998 г. в России, экономическая катастрофа в Аргентине наглядно продемонстрировали, что рекомендации Международного валютного фонда (МВФ) основанные на тезисе о том, что свобода действия факторов рыночной экономики освобожденной от государственного контроля дает оптимальные результаты, оказались несостоятельными. Еще очевиднее это стало после начала в 2008 г. глобального финансового кризиса. Крах рыночного либерализма оказались вынуждены признать политики и аналитики ведущих стран мира, до этого с энтузиазмом отстаивающие его правильность. «Фундаменталисты считают, что рынок тяготеет к равновесию и что преследование участниками рынка личных интересов в наибольшей степени отвечает интересам общественным. Это неверно, потому что от кризиса финансовые рынки всегда спасало вмешательство властей», - заявил Дж. Сорос. «Идея, что рынки всегда правы — безумная идея. Идея невмешательства государства умерла. Идея всемогущих рынков умерла», - заявил президент Франции Н. Саркози.
«Пожарные» меры, призванные предотвратить перерастание кризиса в экономическую катастрофу (поддержка ведущих банков и корпораций, введения контроля над их деятельностью) не имели ничего общего с идеологическими установками правящих политических партий.
Кризис неолиберализма был особенно зримым на фоне экономических успехов таких стран, как Китай, Малайзия, Вьетнам, Индия, ряда исламских государств, которые не следовали рекомендациям МВФ, сохраняли высокий уровень государственного контроля над экономикой. Экономические потрясения развитых стран Запада их почти не затронули. Китай смог компенсировать падение доходов от экспорта за счет расширения внутреннего потребительского и промышленного спроса.
Фактически политика ведущих «системных» партий стран Запада стала определяться не идеологией, а прагматическими соображениями, определяющимися необходимостью заглушить последствия глобального кризиса, не дать наступить его «второй» волне. Необходимость уменьшить дефицит государственных бюджетов понесших значительные потери после выделения значительных средств на поддержку экономики, заставляет проводить политику жесткой экономии на социальных расходах. При этом, стоящие у власти левоцентристские партии, входящие в Социнтерн (например, ПАСОК в Греции) оказываются вынуждены игнорировать массовые протесты трудящихся. Кризисное состояние системы пенсионного, медицинского обеспечения побуждает ведущих политиков, безотносительно к их идеологическим предпочтениям, отстаивать «пожарные» меры по их модернизации.
По сути дела большинство стран мира переживают «деидеологизацию» под которой следует понимать упадок ранее ведущих идеологий при отсутствии им приемлемых для массового сознания альтернатив. Об этом явлении, еще в 1970-е гг. писал известный американский социолог Д.Белл, однако он не смог предвидеть предстоявшего подъема ныне основательно дискредитированных идей неолиберальной ортодоксии. Но применительно к современным условиям данный термин вполне уместен. Ряд ведущих ученых уже обратили внимание, на тот факт, что в ходе предвыборных кампаний избиратели сопоставляют не столько содержательную сторону обещаний соперничающих партий, сколько личные качества конкурирующих лидеров, красочность и экзотичность их предвыборных шоу.
Произошедшая деидеологизация с точки зрения дестабилизаций имела неоднозначное значение.
В ведущих странах мира возник определенный идеологический вакуум, которые начали постепенно заполнять идейные течения, имеющие деструктивный характер по отношению к существующему строю, общественно-политическому порядку. Россия в 1990-е гг. уже пережила этот этап развития, ныне он охватывает страны Запада. Эти течения разобщены, не имеют единой доктрины но, тем не менее, обладают определенным потенциалом развития. К их числу можем быть отнесен религиозный (не только исламский) фундаментализм; религиозное сектанство; региональный национализм и сепаратизм; неофашизм; неокоммунизм; ортодоксальный экологизм и антиглобализм; анархизм и т.д.
Универсально-привлекательных, наподобие «борьбы с коммунистической экспансией» или «империалистической агрессией» «наступательных» инструментов стратегии дестабилизации не осталось. Сохраняется возможность поддержки извне антисистемных движений существующих в отдельных странах, однако и с этим все не так просто. Большинство этих движений достаточно универсально, имеет глобальную систему связей. Соответственно, их усиление в одном регионе мира незамедлительно негативно сказывается на стабильности большинства государств. Не случайно в 2010 г. массовые протестные движения против экономии средств на социальных нуждах, начавшиеся в Греции, быстро перекинулись на Францию, Италию, Великобританию. Не следует забывать и исторический опыт кайзеровской Германии, поддержавшей большевиков и получившей в ответ «спартаковскую» революцию, инициированную Советской Россией.
В ситуации глобального кризиса и его пока непреодоленных последствий, единственно более или менее привлекательной остается идеология защиты национально-государственного интереса, оправдывающая и обосновывающая политический прагматизм. Однако содержание этой идеологии может варьироваться, приобретая, в том числе деструктивный для других стран характер. Большинство антисистемных, т.е. стремящихся нарушить нормальное, конституционное течение политических процессов сил склонно ограничиваться простыми и понятными рядовым обывателям обвинениями в адрес своих оппонентов. Это, обычно, упреки в коррумпированности, проведении политики, противоречащей национальным интересам, ущемляющей интересы рядовых граждан, нарушающей права человека и т.д.
§ 12.Меняющаяся роль государства в осуществлении политики
дестабилизаций
Привычным со времени «холодной войны» стало восприятие кризисной ситуации в любом государстве как следствия внешнего воздействия со стороны того или иного недружественного государства. В мире рубежа XX - XXI веков положение существенно осложнилось, поскольку исходное инициирование политической нестабильности перестало быть прерогативой только государств. Последним нередко приходилось определять свою позицию уже пост-фактум, после обострения ситуации в том или ином регионе.
С этой точки зрения, возникавшие ситуации ИПН периода после завершения холодной войны, можно разделить на три группы.
Во-первых, непосредственно инициированные теми или иными государствами.
Во-вторых, возникших в силу преимущественно внутренних причин, при ограниченной зарубежной поддержке.
В-третьих, инспирированные частью правящей элиты государства, отношение к которым внешних сил формируется в процессе развития ситуации.
Принято считать, что чаще всего после распада СССР к инициированию политической нестабильности в других государствах прибегали США. Действительно именно это государство неоднократно провозглашало своей официальной доктриной содействие распространению демократии, защиту прав человека в их либеральнодемократическом понимании.
С одной стороны, американская политическая и научная элита исходила из идей эпохи Просвещения о том, что существуют «естественные права» человека к обеспечению которых стремятся народы, принадлежащие ко всем без исключения цивилизациям. Согласно этому убеждению, укрепившемуся после быстрого крушения «реального социализма» достаточно небольшого толчка извне, чтобы сохраняющиеся недемократические или не вполне демократические режимы сменились на подлинную демократию. С наибольшей степенью откровенности возобладавшие в США взгляды на перспективы мирового развития выразил в 1992 г. аналитик японского происхождения Ф. Фукуяма, провозгласивший скорее наступление «конца истории», унификацию жизни человечества, которое объединит приятие общих ценностей либеральной демократии и рыночной экономики.
С другой стороны, с точки зрения догматов американской политической науки, утвердившейся также в начале 1990-х гг., Соединенным Штатом выгодно всемерное распространение демократии, поскольку политика принявших ее стран более предсказуема, они не склонны прибегать к вооруженной силе друг против друга. Эта концепция, разработанная одним из ведущих политологов США, бывшим деканом факультета политологии Йельского университета Б. Рассетом, стала одним из аргументов обоснования официальной доктрины утверждения демократии в глобальном масштабе.
В чем-то идеология правящих кругов США 1990-х гг. напоминала установки партии большевиков после их прихода к власти в октябре 1917 г. Та же вера в близость «мировой революции» (только не социалистической, а либеральнодемократической), убежденность в том, что небольшого толчка «извне» достаточно, чтобы рухнули все противящиеся ей силы.
Существует и аналогия с деятельностью Коминтерна. В странах Запада сложилась весьма влиятельная сеть НПО (многие из них получают государственные субсидии), основной акцент в деятельности которых делается на правозащитную деятельность, разоблачение нарушений прав человека недемократическими режимами, поддержку единомышленников в странах с авторитарными режимами. Практически во всех из них существуют группы людей, как молодых энтузиастов демократии, так и достаточно известных политиков из стран с авторитарными режимами (многие из них живут в эмиграции) по разным мотивам оказавшимся в оппозиции к власти. Как пишет Ф.Фукуяма, “к началу XXI века возникла широкая международная инфраструктура, призванная помогать народам в проведении первичного перехода от авторитарного правления к демократическому».
При этом разумеется, не только США, но и союзные им страны НАТО, особенно активно Великобритания, прилагали значительные усилия для «экспорта демократии». Однако при этом - и здесь сказывался прагматизм государств Запада, в том числе и в сфере идеологии - применялся выборочный поход, получивший название политики «двойных стандартов» (в действительности, этих стандартов было больше).
Например, многие аналитики, а также правозащитные НПО выражали озабоченность положением с правами человека в Китае, предлагали провести комплексную операцию по его дестабилизации. Так, американский эксперт К. Менгес доказывал, что рост военной мощи Китая и расходы по его «сдерживанию» будут большими, чем затраты на его дестабилизацию. Предложенный им сценарий, предполагающий субсидии на поддержку оппозиции, создание «парламента в изгнании» и т.д. был рассчитан на срок 12-20 лет и требовал, по его расчетам примерно 3,6 млрд. долл, ежегодно.
Однако кроме чисто символических протестов по поводу репрессий в Китае, официального приема далай-ламы, призванных «умиротворить» наиболее активных правозащитников, официальный Вашингтон никаких мер против Китая предпринимать не стал. Слишком велика была заинтересованность в сохранении стабильности КНР, гарантирующей защищенность инвестиций американских ТНК в этой стране. И вообще в глобализированном, экономически взаимозависимом мире дестабилизация крупного государства, играющего заметную роль в мировой экономике опасна, чревата возникновением «волны хаоса», способной захлестнуть ведущие державы мира.
Показательна также полнейшая индифферентность правозащитных НПО и правительств стран Запада по поводу положения в государствах Африки. Этот постоянно сотрясаемый межрелигиозными, межэтническими конфликтами и переворотами континент находится, словно на другой планете. Гибель миллионов человек от голода, болезней и особенно войн редко освещается мировыми СМИ. Даже пиратство, процветающее вблизи африканских берегов (не только Сомали) наносящее урон мировым торговым коммуникациям скорее представляется СМИ как забавный эпизод, чем как акции, требующие массированного применения сил НАТО. Наличие в африканских странах баз подготовки международных террористов также не воспринимается как достойный повод для принятия силовых мер.
Все внимание к проблемам Африки сводится к поддержке благотворительности и списанию долгов (которые все равно невозможно получить), оказанию весьма дозированной поддержки весьма ограниченным по масштабам миротворческим акциям, проводимым Африканским союзом.
Здесь видимо, также сказывается прагматизм. Как показал провал операции «Возрожденная надежда» в Сомали (1992 г.) любые военные операции в Африке в районе экватора чреваты серьезными потерями, к которым страны Запада относятся весьма болезненно. Перспективы создать в охваченных межплеменными раздорами государствах сколько-нибудь стабильное правительство (кроме жесточайшей диктатуры) весьма сомнительны. Возможности идеологического влияния на население государств, живущего на грани выживания, где в сельской местности нет ни телевизоров, ни радиоприемников отсутствуют. В то же время, непосредственной военной угрозы державам Запада ни одна из стран Африки пока не представляет.
В XXI веке распространение демократии «вширь», недавно носившее беспрецедентные масштабы, практически остановилось. 0 Более того, во многих странах наметились попятные движения.
Идеалы демократии для многих людей (также как и идеалы, связанные с социальным равенством) сохранили свою притягательность. Однако практика реализации демократических идей в странах, принявших их, на поверку оказалась сложным и внутренне противоречивым феноменом. Возникло множество несхожих форм общественного устройства, объединяемых лишь внешними, во многом формальными, процедурными атрибутами демократии. Типологическое разнообразие стран «третьей» (или «последней») волны демократизации стало зачастую выражаться во множестве несовершенств нестабильных политических систем, возникших в процессе имитации «эталонных» образцов демократии.
Многие политики и аналитики стали признавать, что многие страны совершенно не готовы принять идеалы западной демократии. Это в частности относилось и к России, внутренняя и внешняя политика которой, с начала XXI века, стала рассматриваться во многих странах НАТО как не отвечающая демократическим стандартам.
Бесспорно, что уровень активности гражданского общества, развития независимой от власти партийно-политической системы в Российской Федерации намного ниже, чем в странах Запада. Это ведет к тому, что в политической жизни наибольший вес приобретает позиция высшего звена административной, управляющей элиты, что характерно скорее для авторитарных, чем демократических режимов. Однако иной альтернативы кроме анархии, пока не завершится процесс развития и структурирования институтов гражданского общества (в странах Запада он занял не менее полутора веков), не существует. Это очень хорошо известно серьезным политикам государств НАТО. Как говорил, например, посол Великобритании сэр Р. Брейтуэйт «Русскому народу потребуется не одно поколение, чтобы освободиться от бремени авторитарных, милитаристских и сосредоточенных на самом себе государственных традиций прошлого и сменить их на либеральные политические и экономические ценности, более созвучные современному миру и месту в нем России».
Иначе говоря, политическая элита стран Запада прекрасно понимает, что в современной России, учитывая ее реалии, в принципе не может сложиться либеральная демократия, аналогичная западноевропейским или североамериканским образцам. Соответственно, призывы «вернуться к демократии», сопровождающиеся выражением симпатии оппозиционным политическим деятелям «поколения 1990-х» отражают желание видеть Россию XXI века такой, какой она была пятнадцать лет назад: слабеющей, зависящей от зарубежных кредитов, не имеющей четких ориентиров во внешней политике.
При этом ряд американских экспертов выражал убежденность в том, что реализация экстремистских подходов по отношению к России - простирающихся до предложений содействовать ее распаду - не будет отвечать интересам США. Как писал, например, в 2005 г. сотрудник Фонда Наследия А.Коэн: «Холодная война оставила в Вашингтоне свое наследие. Кое-кто в США все еще рассматривает Россию как вечно зловещую имперскую державу... Кое-где... мечтают о распаде России на регионы: северокавказский, дальневосточный, сибирский и другие. Эти люди не видят опасности, которую хаос в вооруженных силах России представит для всего мира. Если Россия распадется, от этого выиграет Китай и исламистские круги... Ядерное оружие сможет попасть в руки экстремистов... Все это не в интересах Америки». 32
Удары, причем с прямым использованием военной силы (прямая аналогия с попытками «экспорта революции» Советской Россией в Польшу) были нанесены по Афганистану (2002 г.) и Ираку (2003 г.), где не ожидалось серьезного военного сопротивления, где интересы корпораций США фактически отсутствовали. По мнению Н. Кляйн расчет правящих кругов США, как и ранее в войне, развязанной против Сербии, состоял в том, чтобы демонстрацией абсолютного преимущества в военной мощи вызвать «шок и трепет», сломать культурную, цивилизационную матрицу восприятия реальности. Затем как это было в Германии и Японии после их поражения в мировой войне, привести к власти лояльные США демократические режимы, которые могли бы гарантировать безопасность инвестиций в нефтяные богатства Ирака и залежи редкоземельных металлов Афганистана.
Однако в Вашингтоне явно недооценили как готовность иракцев сопротивляться оккупации, так и сложность положения в этой стране. Нет никаких гарантий, что после вывода большей части войск США и их союзников из Ирака возникшее в этой стране так называемое демократическое правительство удержится у власти, сможет предотвратить возникновение конфликта между суннитами и шиитами в центре и на юге страны, трений между иракцами и курдами, живущими на севере Ирака. Правда полного вывода войск США из Ирака не будет. Соглашение об этом между Вашингтоном и Багдадом было достигнуто еще при администрации Дж. Буша-мл. в ноябре 2008 г. Согласно его условиям силы коалиции должны были покинуть Ирак к концу 2011 г. Б.Обама 27 февраля 2009 г. заявил об установлении 19-месячного срока для ухода из Ирака, что лишь незначительно отличается от решения предыдущей администрации. Боевые части были выведены к августу 2010 г., но сроки вывода остающегося 50-тысячного контингента вообще не оговорены.
Еще более сложная ситуация сложилась в Афганистане. В Вашингтоне не учли, что афганские племена, особенно пуштуны, не привыкли никому подчиняться
что все это потребует значительных расходов, антиталибской коалиции (в частности, Италия, ФРГ, Канада) предпочли бы вывести свои контингенты из Афганистана, а не усиливать их. В самих США уже больше половины американцев считают затраты на войну в Афганистане неоправданными.
и имеют опыт войны с современной армией. После ухода войск СССР они сохранили значительное количество оружия, в том числе и для борьбы с воздушными целями, ранее предоставленное им американскими спецслужбами для борьбы с советскими «интернационалистами».
Реалистичность идеи Б.Обама о возможности, выведя войска из Ирака, сконцентрировать усилия на достижении скорейшей победы в Афганистане, уже оспаривается многими экспертами. Несмотря на то, что войска США и их союзников ведут боевые действия против сил движения «Талибан» и Аль-Каиды уже более восьми лет их успехи носят весьма скромный характер. В специальном докладе бывшего командующего Международными силами содействия безопасности генерала С.Маккристала, который стал достоянием гласности, констатировалось, что если силы НАТО не перехватят инициативу в ближайшее время, возникнет ситуация, при которой «победа над мятежниками станет невозможной». Генерал, ныне подавший в отставку, ставил вопрос о необходимости дополнительных подкреплений к 100-тысячному оккупационному корпусу (летом 2009 г. он уже пополнился на 30 тыс. чел.) и увеличении численности войск прозападного правительства X. Карзая с 92 до 240 тыс. человек.135 Однако, не говоря уже о том,
многие союзники США по
Война в Афганистане, угрожает обернуться для США более тяжкими последствиями, чем поражение в «грязной войне» в Индокитае. Как заявил министр обороны Соединенных Штатов Р. Гейтс: «Талибан» и «Аль-Каида», по их мнению, уже победили одну супердержаву (СССР). Если они сочтут, что победили вторую, это будет иметь катастрофические последствия в смысле активизации экстремизма, набора новых последователей, расширения операций, финансирования терроризма, и так далее. Я думаю, это станет громадной неудачей для США». К этому можно добавить, что успехи талибов в Афганистане, скорее всего, приведут к резкому обострению ситуации в сопредельном Пакистане, являющемся ядерной державой.
Действительно, расчеты администрации Дж. Буша-мл. на то, что после захвата Кабула и разгрома основных сил «Талибана» и «Аль-Каиды» в Афганистане удастся создать стабильное демократическое правительство поддерживаемое большинством населения, способное самостоятельно противостоять экстремизму, оказались несостоятельными.
Талибы, имеющие поддержку у пуштунских племен живущих на границе Афганистана и Пакистана, сумели, используя тактику партизанских действий, смертников-террористов, держать силы коалиции в постоянном напряжении. Ответные удары, наносимые в основном с воздуха по территории Афганистана и Пакистана, вели к жертвам среди мирного населения, что не повышало его симпатий к иностранным войскам и правительству в Кабуле.
Обеспечить утверждение дееспособной демократии в Афганистане не удалось. Правительство X.Карзая никогда не контролировало всю территорию страны находящуюся под властью племенных вождей и полевых командиров. По уровню борьбы с коррупцией Афганистан занимает 176 место в мире (из 180), он стал центром наркоторговли в глобальном масштабе: на его долю приходится 93 %
всего производимого на нашей планете опиума. Как считает П.Скотт, профессор Калифорнийского университета, командование войск коалиции не ведет борьбу с наркоторговлей по двум основным причинам. С одной стороны, выращивание опийного мака является единственным источником дохода большинства афганских крестьян, приносит в страну примерно 4 млрд. долл, ежегодно, что составляет более половины ее ВНП. С другой стороны, скупка и сбыт наркотиков контролируются влиятельными вождями кланов, непосредственным окружением X. Карзая, которые являются союзниками США.
По мнению П.Скотта в США существовали надежды, что на президентских выборах в Афганистане (состоялись 20 августа 2009 г.) удастся не только подтвердить легитимность афганской демократии, но и обеспечить замену X. Карзаю. Во всяком случае, из 14 кандидатов пятеро были гражданами США. Однако выборы отнюдь не стали торжеством демократии. Они сопровождались волной насилия со стороны талибов, масштабы фальсификаций и подтасовок голосов поразили даже искушенных наблюдателей из стран Евросоюза. По их оценке было сфальсифицировано до 1,5 млн. бюллетеней (25 % их общего числа), в основном - в пользу X. Карзая, что обеспечило ему победу в первом туре.
Новая стратегия, разрабатываемая Вашингтоном для Афганистана, скорее всего, будет построена на отказе от попыток демократизировать эту страну и признании существующих в ней реальностей.
По мнению Ф. Фукуяма, не слишком удачные для США и их союзников последствия «демократизации» Ирака и Афганистана военным путем, приведшие к вовлечению стран Запада в конфликт с силами сопротивления оккупации, должны привести к пересмотру глобальной стратегии Соединенных Штатов. Ее основой должно стать применение «мягкой мощи» (иначе говоря - инициирование ситуаций политической нестабильности), с опорой на силу контролирующихся США международных институтов.
При этом как считает Ф. Фукуяма, опыт последних лет свидетельствует, что применение «мягкой мощи» выступает более эффективным средством установления контроля над недружественными США странами, чем применение военной мощи. Именно благодаря применению гибких методов, считает этот аналитик, в 2003 г. в Грузии, в 2004-2005 гг. на Украине произошли «цветные революции», в результате которых в этих странах СНГ к власти пришли лидеры, не скрывавшие своего стремления к сближению с НАТО и дистанцированию от России. Причем как отмечает Ф. Фукуяма в своей книге «Америка на распутье»: «В каждом из этих случаев внешняя поддержка была решающей». К формам такой поддержки со стороны США Фукуяма относит использование сети международных наблюдателей, финансирование средств массовой информации и тех институтов гражданского общества, которые были заранее подготовлены для обеспечения поддержки «цветных революций». Тактика очень проста: результаты выборов, если они оказываются неблагоприятными для поддерживаемого США кандидата, объявляются фальсифицированными, организуются массовые народные волнения, выливающиеся в ненасильственную революцию. Впервые подобная тактика, считает
Фукуяма, была успешно использована в 2000 г. для свержения режима С. Милошевича в Сербии.
Ряд отечественных исследователей с большой степенью серьезности воспринимают подобные суждения. Как отмечалось в «Независимом военном обозрении» «Опыт локальных войн и других вооруженных конфликтов последних десятилетий XX века свидетельствует о появлении нового типа войн, имеющих нетрадиционный характер. Если раньше основная ставка делалась на разгром вооруженных сил противника и захват его территории, то сейчас все большее значение приобретают «непрямые» действия, когда для достижения политических, экономических и военных задач применяются средства и методы функциональноструктурного поражения. Для завоевания стратегической инициативы могут использоваться дипломатические, информационно-психологические,
разведывательные, диверсионные и иные способы воздействия на противоборствующую сторону. В сочетании с «классическими» видами оперативного искусства, операции специального характера позволяют выбирать оптимальные формы решения поставленных задач. По мере усложнения структуры военного и невоенного противоборства роль специальных действий будет возрастать, при этом основная тяжесть борьбы перемещается в сферу непрямых силовых операций».
Все, однако, не так просто как представляется Ф. Фукуяме и ряду отечественных экспертов. Бесспорно в странах, относительно недавно вступивших на путь демократии, стремящихся «доказать» мировому сообществу свою приверженность демократическим ценностям возникновение массовых протестных движений против «коррумпированной» или «реакционной» власти действительно может вызвать так называемую «ненасильственную» революцию. То же самое может случиться в государствах с авторитарными режимами, прогнившими настолько, что они уже даже не могут рассчитывать на безоговорочную поддержку силовых структур.
Однако руководители стран, которые действительно несут в себе определенный вызов мировому лидерству США, отнюдь не стесняются отвечать на попытки «дестабилизаций» жесткими мерами, не боясь навлечь на себя ярлык «противников демократии». Так Китай не остановился перед использованием танков против тысяч сторонников демократизации страны на площади Тянанмынь в 1989 г. У. Чавес, президент Венесуэлы, опирающийся на поддержку армии и беднейших слоев населения, не раз демонстрировал свою решимость прибегать к жестким мерам против оппозиции. Президент Ирана М. Ахмаденижад без особых проблем подавил «уличные» выступления своих противников, организовавших массовые выступления после выборов 2010 г.
И не случайно против Ирака и Афганистана была использована военная сила. «Дестабилизировать» режим талибов, как и С. Хусейна было крайне сложно, равно как и не имеет смысла прибегать к ИПН против информационно закрытой и откровенно недружественной США Северной Кореи. Не случайно в США ряд стран были отнесены к «оси зла» - по сути дела, это государства, на которые повлиять методами дестабилизации в существующей ситуации непросто. Со временем, после траты миллиардов долларов - может быть, но дешевле обошлась бы военная операция.
Можно задуматься и о том что, строго говоря, дестабилизировать коррумпированные авторитарные или неустойчивые псевдодемократические режимы мало смысла. Слишком велика вероятность, что к власти придет очередная имитирующая демократию «команда» коррумпированных лидеров, готовых продать все и вся за продление своей власти.
Не случайно в современных военных доктринах США информационное воздействие рассматривается как важный, но все же не первичный фактор. В долгосрочной Концепции развития вооруженных сил США на период до 2010 г. (была принята в 1996 г.) говорилось, что информационное превосходство является решающим фактором победы в войнах нового типа. Как отмечалось в Концепции, «Достижение информационного превосходства требует ведения оборонительной и наступательной информационной войны (ИВ). Наступательная информационная война подорвет возможности противника по сбору и использованию информации. Она будет включать традиционные методы, такие, как точечные атаки для уничтожения командных пунктов и центров управления войск противника и нетрадиционные методы, например электронное вторжение в сети информации и управления с тем, чтобы сбить с толку, запутать, или ввести в заблуждение лиц, принимающих решения у противника. Нет сомнений, что наши усилия по достижению и сохранению информационного превосходства вызовут концентрацию усилий противника по прорыву в наши информационные системы. Создание возможностей ведения оборонительной информационной войны в защиту наших способностей вести информационные операции станут важнейшей задачей будущего. Традиционные оборонительные методы ИВ включают стандартные меры безопасности и использование кодов. Нетрадиционные методы будут варьироваться от антивирусной защиты до новых методов защиты информации».
Таким образом, в среде американских военных термин «информационная война» трактовался крайне узко по сути дела, он означал - информационное обеспечение театра военных действий. Несколько более широкое понимание данного термина проявляют руководители российских Вооруженных сил. Как заявил А. Бурутин, зам. начальника Генштаба ВС РФ на форуме «Информационные решения для безопасности России» (2008 г.), «В обозримом будущем достижение конечных целей войн и вооруженных конфликтов будет решаться не только уничтожением войск и сил противника, сколько за счет подавления его государственного и военного управления, навигации и связи, воздействия на другие информационные объекты, от которых зависит стабильность управления государством... На первый план выходят действия, результаты которых достигаются за счет технологического и, главным образом, информационного превосходства».
Значительно более широкое определение информационных войн дают эксперты стран СНГ, в частности, Г. Почепцов. По его мнению, это «коммуникативная технология по воздействию на массовое сознание с кратковременными и долговременными целями». Отсутствие в данном определении ссылки на субъекты подобного воздействия, предполагает, что информационные войны могут вестись не только между государствами, но и политическими партиями, конкурирующими фирмами и т.д.
Это бесспорно (особенно на уровне фирм), но возникает вопрос - не возникает ли ситуация, при которой специалисты по информационным войнам и психологическим воздействиям начинают внушать лидерам своих государств мысль о «сверхценности» своих советов, побуждая их предпринимать “антидестабилизационные» меры без особой необходимости, вызывая опасные для международной стабильности и развития собственного общества ситуации?
Ответить на этот вопрос можно, лишь предметно рассмотрев тактику действий по дестабилизации.